Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Вот он и снова ушел из ее теплого, домашнего мира. Он – мужчина, его дорога от рождения лежит в холодное, недружелюбное «вовне». Он уходит под серое небо, она остается в дымном тепле. Но там ей будет еще более одиноко и бесприютно, чем ему в открытом поле.

* * *

…Давно остался позади Малин-городец и даже устье Иржи. Ехали еще шесть или семь дней – сперва вверх по Тетереву, потом вдоль каких-то неведомых Уте и Соколине речушек и ручьев. Пробирались по узким тропам через лес, выстроившись цепочкой. Ночевали в весях и на выселках из двух-трех дворов. Этих мест и этих людей не знала даже Соколина. Поговорить с местными не удавалось: на ночь пленников запирали в избу, и всю ночь люди Гвездобора, сменяясь, стерегли у двери и под оконцем.

Ута старалась сохранять бодрость духа, но каждый шаг лошади, уносившей ее от знакомых мест, вливал в сердце новую каплю отчаяния. Древляне стремятся спрятать ее и детей подальше, чтобы ни Мистина, ни Ингвар не смогли их найти. Даже Соколина поначалу растерялась: слишком привыкла она быть защищенной отцом и его дружиной, а теперь, оторванная от них и отданная во власть чужих людей, испытывала непривычную робость. Уте приходилось утешать и ее.

– Нам не причинят вреда, – твердила она золовке и детям на каждой стоянке. – Ведь мы с вами – семья не только отца, но и Эльги. И Ингвара. Мы нужны древлянам живыми и невредимыми, чтобы они могли давить на Киев. А если с нами случится что-то плохое, это лишит их оружия. Поэтому мы должны быть твердыми и не бояться.

Но Соколину это мало утешало. Она понимала, что даже для Мистины значит втрое меньше, чем его жена и дети, а в глазах киевских князя и княгини, с которыми не состоит в родстве, не стоит ровно ничего.

Впрочем, дети держались довольно бодро. Младшие, кажется, не очень отчетливо понимали, что происходит: ну, они куда-то едут с мамой и Соколиной, пока все хорошо. Святана и Держанка осознавали, что путь их очень сильно отклонился в сторону, причем не по доброй их воле. Но все дети Уты хорошо знали, от каких славных предков происходят и к чему это их обязывает.

– А расскажи про медведя, – просили они Уту по вечерам на ночлеге.

Это была их любимая баснь, и Ута рассказывала ее множество раз. Но без споров начинала снова:

– Нам с Эльгой тогда было по семь лет. И однажды пошли мы в лес за черникой. Шли, шли, а вдруг смотрим – заблудились, не знаем, в какую сторону идти, и никого из наших рядом нет…

Для детей этот случай из детства матери был уже просто сказкой. Рожденные в Киеве, в семье русского воеводы, они, само собой, ни к какому медведю ни в какой лес не ходили. Где бы она, плесковская кривичанка родом, сыскала на берегу Днепра такого вот Князя-Медведя? А искать полянских волхвов и кудесников нет смысла – не достучатся они до ее плесковских чуров.

– А я бы… с Вирушей тоже пошел к медведю и не забоялся, – подумав, сказал Велесик. – Мы бы с ней вместе пошли… Я бы огонь развел, а она бы кашу варила.

– И я с вами! – закричала Витянка, словно ее могли не взять в веселую игру.

Ута погладила сына по голове, подавляя вздох. Его подружка Вируш была дочерью угра Чабы, чей двор в Киеве стоял на их же улице. Дети воеводы и богатого торговца часто играли вместе, родители даже смеялись – вот, мол, жених и невеста готовые. Однако минувшей весной шестилетняя Вируш умерла. У родителей она была поздним ребенком и последним; убитые горем Чаба и Хайналь устроили ей просторную могилу в обшитой досками квадратной яме, по русскому обычаю, а по заветам предков положили в углу, у головы маленькой покойницы, снаряжение боевого коня: узду, стремена и прочее. И Чаба рассказывал Велесику с Витянкой, как весело их подружка поскачет к богам по радужному мосту, как будет петь и смеяться, видя всю землю далеко под собой… И слезы текли по морщинам скуластого смуглого лица и капали на полуседые вислые усы…

В Киеве всякий был волен соблюдать обычай своего племени, но уже то, что этих обычаев было такое множество, понижало их силу и власть. Понятно было, почему в местах, подобных Киеву, все больше становится Христовых людей: утратив в отрыве от родины родовых чуров и племенных богов – или же усомнившись в их могуществе при виде такого разнообразия им подобных, – люди тянулись душой к тому богу, что, хоть и был чужим, охотно готов был принять под защиту исполняющих его закон без различия родов и племен.

Последнюю ночь в пути пленники провели в веси под названием Навкин Край. Ута даже не сразу поверила, услышав это от бабы – хозяйки избы, куда их привели. Муж бабы был здешним старейшиной – судя по тому, как почтительно разговаривал с ним Поздыня, старший над малинцами, передавая поклоны от Гвездобора. Звали старейшину Ходима.

А утром, когда баба сварила кашу и пришла пора трогаться дальше, оказалось, что в веси больше нет ни малинцев, ни лошадей.

– Дальше ногами пойдете, коники уж ни к чему, – говорила баба. – Отец вот снарядится, да и пойдете. К вечеру уж там будете. Денек ясный, ничего, добредете как-нибудь. Деток вот только… Ну да с вами мужики пойдут, пособят. У нас-то детки не ходят туда…

– Куда?

– Да на Игровец.

– Что это за Игровец? – Ута жадно ухватилась за возможность узнать наконец хоть что-нибудь.

– А вот отец поведет вас, он и расскажет. Вот вам. – Баба положила перед Утой пучок полуувядшей полыни. – При себе держите. За пояс заткните, за пазуху положите. Гребешки у вас есть?

– Есть! – дружно выкрикнули Витяшка и Велесик.

– Поближе держите. Чтоб, если что, сразу достать. Кто попросит у вас – сразу отдайте. Ну, там отец научит.

Денек был и вправду хорош – ясный, солнечный, жаркий. Однако старейшина явился с четырьмя сыновьями и еще какими-то отроками: все были одеты в суконные свиты и несли за плечами котомки. Ходима был невысокий ростом, худощавый, но жилистый и уверенный мужчина лет пятидесяти, с острым взглядом серо-желтых глаз и рыжеватой длинной бородой. Нос его выдавался вперед,