Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Ох, чиё то поле

Задремало стоя?

Как ему не дремати,

Когда некому жати?

Шагая впереди этого «бабьего войска», распевающего жнивные песни, с «золотым» серпом в руке, я вспомнила Соколину с ее желанием пойти в поляницы и чуть не рассмеялась. День был ясный, и сам Перун, наверное, любовался нами с небес: в красно-белых праздничных срядах, с синими венками из велес-травы на головах, среди золотистых нив мы были чудо как хороши!

Ой, чиё то поле

Загремело стоя?

Божие то поле

Загремело стоя.

Чего ему не гремети,

Когда есть кому жати?

Есть кому жати,

Во снопы метати,

В закрома ссыпати,

Жней награждати.

На дороге по краям «божьего поля» виднелись черные пятна кострищ: это Обренкова большуха присылала внуков жечь костры, пока мы готовили погребение Свенгельда. Тогда же она «зажала» углы, поэтому можно было сразу приступать к делу.

К концу недолгого пути я уже выкинула из головы полян, древлян, войну. Сколько бы ни спорили князья, ни враждовали роды и племена, земля каждый год делает свое дело и тем не дает ветру унести нас всех прочь.

Остановившись у края поля, я глубоко вдохнула, проникаясь важностью происходящего. Спелая рожь легонько колыхалась у моих колен, клонила пыльные мохнатые колосья. Дух захватывало от восторга: казалось, передо мной дышит целое озеро богатства и изобилия. Хотелось погладить поле по волосам, как любимое чадо. Именно сейчас, перед тем как будет срезана первая горсть колосьев и сжат первый сноп, мы все: я и эти женщины позади меня, – от молодок, кормящих первенца, до старух, уже имеющих внуков, – испытывали равную нежность и благодарность к земле, будто это она была нашей общей дочерью, только что родившей желанное и долгожданное дитя. Мы кормили ее, пели ей, трудились для нее – и вот пришел час, когда она принесла нам приплод.

Почти все эти самые женщины – кроме тех, что пять лет назад были еще девками, – стояли у дверей бани, где я рожала Добрыню: в таких же жнивных срядах, с цветочными венками на головах, с кринками молока и горшками меда в руках. Тогда еще шел сенокос, даже не миновала Купала, но мои родины были велик-днем всей Деревляни: жатвой всходов с того семени, что посеял наследник едва не угасшего рода Володимеровичей. Принимала дитя вдовая княгиня Багряна, моя свекровь. Хоть она и не любила меня, но старалась изо всех сил, чтобы все прошло получше: ведь я принесла Деревляни ее нового будущего князя. А это было так важно в то время, когда род Володимеровичей поредел, будто нива, по которой безжалостно прошлась серебряным серпом сама Марена. И сейчас я снова вспомнила те дни. Багряну я, пятнадцатилетняя молодуха, считала старой, хотя, пожалуй, вдовьи одежды, низко повязанный платок, вечно хмурое лицо делали ее старше на вид, чем она была на самом деле. Она сама вышла замуж пятнадцати лет, а Володислав был ее пятым ребенком: значит, в тот день, как на руки Багряне выскочил из бездны мой первенец, ей было лет тридцать шесть – тридцать семь.

Теперь Багряна смотрела на меня снизу, из-под земли. Эти зрелые колосья прорастали через ее лицо цвета земли; веки ее были опущены, и все же я чувствовала на себе ее пристальный взгляд.

Но он не внушал мне страха. Войдя в число «дедов», старая княгиня изнутри земли помогала растить этот урожай. А мне, молодой княгине древлян, предстояло с внешней стороны принять в руки новое дитя нивы.

Передо мной расстилалось золотистое поле ржи; сверху его накрывал покров голубого неба, а вдали окаймляла зелень леса. Богатство лежало передо мной, как на блюде, и было страшновато: ширины рук не хватит, чтобы его ухватить. Но это сокровище берут не вдруг, а постепенно, по горсти. Сперва одну, потом другую, потом сноп, потом еще – здесь и на всех нивах и делянках Деревляни. Низко кланяясь, маясь от жары, обливаясь соленым потом, иногда окрашивая колосья кровью из порезанных рук и ног… Но начать должна была я, здесь и сейчас.

– Благословите, боги, жито собрать, снопы связать, ни зерна не потерять!

Я сделала шаг, наклонилась и ухватила первую горсть колосьев. Бабы запели снова:

А я, молоденька, рожь топчу,

Рожь топчу, рожь топчу.

Травку-муравку вытопчу,

Вытопчу, вытопчу.

Они не сводили с меня глаз, опытным взором следя, все ли я правильно делаю. Что ни говори, опыта у них было больше: княгиня ведь только начинает и заканчивает, а всю основную работу делают они.

Я, княгиня, работала, они, простые бабы, стояли и пели:

Зеленое жито вырастет,

Вырастет, вырастет.

А я, молоденька, буду жать,

Буду жать, буду жать.

И у снопочки вязать,

Да вязать, да вязать…

И никто из нас не услышал топота копыт, пока не стало поздно.

Сгибаясь над очередной горстью, я вдруг учуяла где-то рядом шум и быстрое движение. Пение сбилось с лада, прервалось. Кто-то еще пел, а кто-то кричал, и в крике слышался неподдельный испуг. Я выпрямилась, обернулась: полукруг бабьего строя распался, большухи и молодухи бежали вдоль ополья, а между ними мелькали всадники – мужчины. Прямо на ходу они ловко подхватывали то одну, то другую, кидали перед седлом и вскачь уносились к лесу.

От изумления я выронила серп; тут у меня за спиной послышался шум, движение, что-то подхватило меня под мышки, вздернуло вверх. Утратив землю под ногами, я закричала, а меня посадили перед седлом, и вот уже я с высоты конского хребта видела, как пытаются бежать мои бабы, преследуемые всадниками. Бабы спотыкались о колосья, путались в плотных подолах праздничных платх, иные падали. Стоял визг и вопль, азартные крики мужских голосов, свист, хохот… Венок из велес-травы слетел с моей головы и пропал под копытами.

А конь, на котором сидела я, уже несся к лесу; кто-то, кого