Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Мы еще посмотрим, кто из нас глупец! – уже не сдерживая злобу, закричал Маломир. – У вас, русов, руки слишком длинные – надо бы укоротить!

– Уж не хочешь ли ты наброситься на меня прямо здесь, перед ликами ваших богов и чуров? – усмехнулся Мистина. – Прошло всего шесть лет с тех пор, как вы здесь же, перед этими же капами, клялись соблюдать договор.

– Мы разрываем договор! – Володислав схватил со стола свою княжескую кунью шапку, покрытую красным шелком, и швырнул на пол к подножию идола. – Чуры наши больше обиды не стерпят!

– Как бы им не заплакать тогда по своим детям, – мягко и с явным сожалением ответил Мистина. – Я вижу, сегодня вы слишком разгорячились для разумной беседы, поэтому мы, пожалуй, пойдем. Но когда остынете, буду рад видеть ваших посланцев в Свинель-городке.

Он первым направился к двери, десять оружников – за ним. В святилище никто не принес мечей. Однако, повернувшись к древлянам спиной и без лишней поспешности выходя из обчины, Мистина не боялся, а скорее жалел, что в священном месте они не посмеют наброситься на русов. Иначе маленький Добрыня, весьма вероятно, стал бы князем уже сейчас.

* * *

Муж потом ругал меня на все корки. Вспомнил все те побранки, которыми угощала меня прежде его матушка. Взял было за плечи и начал трясти: я думала, поколотит, да Малка подняла рев, а Добрыня принялся тузить его кулачками по ногам и вопить: «Пусти мамку!»

Я молчала и не противилась: заслужила. И зачем, спрашивается, выставила мужа дураком перед Мистиной? Могла бы и смолчать. Мистина и сам бы ему напомнил, в каком родстве наши дети, а если не он, так Эльга никогда не пошла бы на такое обручение. Так что и Добрыне, и Малке ничего подобного не грозило. Но это я уже потом сообразила, а там, в обчине, уж слишком испугалась. Не благословляют боги такие браки – ближе седьмого колена родства. Не родится от них доброго приплоду…

Уже на другой день я послала за бабами, и мы пошли прибираться на Святой горе перед жатвенными праздниками. Вымели все полы в обчине и на площадке перед идолами, вычистили печи, выскребли столы. Протерли капы. Даже бабы за работой толковали о разрыве договора: дескать, теперь заживем по-новому, от дани избавимся, а там, глядишь, снова с полян будем брать… Моровляне, дескать, помогут…

– Бабы, не городите чепухи! – Я скоро не выдержала. – Моему отцу не до того, чтобы разбирать споры между Киевом и нами, да и прав у него таких нет. Киев ему не данник! Или вы с Киевом воевать хотите?

Но они лишь посмотрели на меня с осуждением, в глазах их ясно читалось: «русское отродье». Они думали, будто я их обманываю и хочу лишить лучшей жизни!

Но чем виноваты бабы, когда у нас в избе и у Маломира шли те же разговоры? Я не могла взять в толк, почему все думают, будто смерть Свенгельда меняет уклад, основанный еще Олегом Вещим. Хотя и знала: за века противостояния древляне накопили столько досады на полян и тем более на покоривших их русов, что никаких разумных причин и не нужно. Они хотели перемен и уже поэтому верили, что желанные перемены на пороге. И почему-то никто не думал о цене, которую придется за это заплатить. В последний раз они были биты восемнадцать лет назад, но помнившие те битвы старики уже перемерли, зато тогдашние мальцы стали отроками, а отроки – молодцами. И все считали, что, дай им только случай, они этих русов вышвырнут вон и в Киеве вновь сами сядут господами.

А ведь с тех пор, как Дир разорил полянские городки и древляне легко заняли обезлюдевшую землю, на берегах Днепра многое изменилось. Теперь уже все понимали, чего стоит обладание Киевом. Вновь было чувство, будто прямо на меня несутся две ледяные горы, столкновение которых погубит моих детей и всю Древлянскую землю…

Детей тоже не миновало. Добрыня вооружился сразу двумя мечами и пытался один вручить Малке: дескать, война!

– Кто тебе сказал? – спросила я.

– А разве не война?

– Еще нет. У нас разорван договор, но это немирье – еще не война. Договор можно заключить снова.

– А мы заку… лючим?

Хотела бы я знать!

Правда, на другой день Володислав немного поостыл и, возможно, даже пожалел, что столь опрометчиво распорядился своей шапкой. Собственно говоря, у него не было права так поступать. Пока не случилось вражьего набега и не пылают веси и нивы, мир или война – решает вече: бояре, старцы людские и мудрая чадь. Но разве кто их собирал? И не соберет до конца осени, пока не будут свезены снопы. А осенью дань уже нужно платить. Только зимой, по санному пути, можно собрать старейшин и принять законное решение от всей Деревляни, которое вступит в силу лишь на следующий год. Но к тому времени здесь уже будет новый киевский посадник. Я и хотела, чтобы это был Мистина или Хакон, и боялась за каждого из них…

Наутро я с рассветом сходила в баню, потом вновь поднялась в святилище. Втроем с Гвезданой и Светозарой мы надели на богов нарядные сорочки, шапки и намитки. Девки принесли пышные венки из велес-травы и зелени, ими украсили капы, вход в обчину, воротные столбы. Все мы тоже надели по венку на голову и грудь, подпоясались цветочными жгутами. Цветами и зеленью увили мой серп, так что я едва могла его держать. Облили молоком камень-жертвенник перед Перуновым капом – чтобы «пронес тучи молоком», не погубил градом и бурей уже почти готовый урожай. Ни в коем случае нельзя приносить в это время кровавую жертву – чтобы Перун не разъярился, а был тих и милостив.

И пошли на «божье поле» вблизи Коростеня, где сеют рожь для святилища, обчинных пиров и обрядовых хлебов. Здесь же мы проводили все нужные обряды: первую весеннюю борозду, «водили колосок», сюда девки бросали венки и пировали на весенних праздниках, сюда на Купалу «прогоняли русалку», здесь на Дожинках делали самый большой и роскошно украшенный «Велесов сноп». Из-за всего этого рожь здесь была отчасти помята, но зато каждое зернышко – священно: чуть не половину обмолоченного зерна мы раздавали большухам, чтобы подмешивали в свое и тем передавали благословение богов на все нивы.

Баб собралось даже больше, чем всякий год. Я была замужем почти шесть лет, но зажинать выходила лишь в третий раз: три года я была во время жатвы