Красная Борода - Сюгоро Ямамото

—  Так это же мичман! — выслушав меня, воскликнул сидевший у очага судовой механик Акия. — Значит, опять его выписали из больницы.

—  Вроде бы он не сумасшедший, — объяснил Такасина, заметив удивление на моем лице. — Но с головой у него не все в порядке. У него сразу умерли жена и четверо детей — от холеры. С той поры он и тронулся. Теперь регулярно ходит в городскую управу к инспектору по военному учету и требует пенсию.

—  Почему его зовут мичманом? — спросил я.

—  К военно-морскому флоту это никакого отношения не имеет. В армии он служил ездовым в обозе. Потом рабо­тал на стройке, на консервном заводе, занимался поденной работой — возил морскую капусту. Сколько же это лет прошло с тех пор?

—  Пожалуй, что семь, — пояснил механик Акия. — Как раз тогда капитан Кояма выпросил себе старый пароход и ушел на пенсию. В тот год «мичман» — его настоящее имя Сасабуро — поехал на заработки. Теперь никто уже не может вспомнить, куда он отправился. Известно только, что жена и четверо детей умерли в его отсутствие.

—  Сасабуро души не чаял в своих детях, — рассказывал Такасина. — Когда он возвратился домой и узнал, какая его постигла беда, он буквально онемел от горя. Полмесяца не находил себе места, потом отправился в городскую управу к инспектору по военному учету и сказал: «Я мичман военно-морского флота. Мне должны выплачивать пенсию. У вас должно быть извещение об этом». Инспектор решил, что человек шутит, и, подыгрывая ему, ответил, что, мол, пока извещение еще не поступило. Сасабуро удивленно покачал головой, объявил, что придет попозже, и ушел. С тех пор каждый месяц, когда наступало пятое число, он говорил тетке, которая жила поблизости и ухаживала за ним, что отправляется за пенсией в городскую управу.

Тетка сходила в управу, объяснила инспектору, что человек не в себе, и инспектор всякий раз, когда появлялся Сасабуро, говорил ему, что, к сожалению, извещение о пен­сии еще не поступило. Сасабуро с сомнением покачивал головой и обещал наведаться попозже. При этом вел он себя сдержанно, не грубил. Лишь однажды Сасабуро возму­тился нерадивостью чиновников из штаба военно-морского флота, сказал, что по голове их не погладят за то, что они не выплачивают ему пенсию, и добавил, что его жена и четверо детей погибли на войне. «Так недалеко и до повто­рения событий пятнадцатого марта[73]», — предупреждал он.

—  А спрашивать, чем жив человек, он стал позднее, — продолжал Такасина. — Мне тоже однажды досталось. Преградил дорогу, выставил свой кулачище и задает этот самый вопрос. Я знал, что он не в себе, но все же испугал­ся...

Слушая все это, я с болью душевной думал о том, сколь глубоко горе Сасабуро.

— Чем жив человек? — пробормотал я, прислушиваясь к звучанию слов. Нет, это не заученная фраза. Это слова, сказанные человеком, потерявшим разом жену и четверых детей.

Он легко впадал в буйство и даже дрался. Трижды Саса­буро помещали в больницу. В больнице он вел себя спокой­но, и через три-четыре месяца его выписывали. Откро­венно говоря, он и в городе не буянил, если его не дразнили и не выводили из себя.

Одного никто не мог понять: почему он стал называть себя мичманом. В городе был еще один не вполне нормаль­ный человек — действительно мичман в отставке. Человек этот вернулся сюда, в город Уракасу, уже после того, что случилось с Сасабуро, причем они не были знакомы и никогда друг с другом не встречались.

Я встретился с Сасабуро всего один раз, но и по сей день у меня болит сердце, когда я думаю о том, что ему пришлось пережить. Только вот до сих пор не могу понять, почему он тогда размахивал кулаком, одновременно изображая кукиш.

Увеселительное заведение

Однажды вечером, когда я возвращался домой с прогулки, меня догнала запыхавша­яся от бега О-Сэй — из харчевни «Сумикава». О-Сэй недавно исполнилось двадцать лет. Ее тонкое, продолгова­тое лицо было не лишено привлекательности. Мы нередко встречались с ней и дружески болтали.

—  Сэнсэй, вы, должно быть, еще не ужинали? — обра­тилась ко мне девушка.

Я что-то уклончиво пробормотал в ответ.

—  Не   готовьте   ничего!   —  воскликнула   О-Сэй.   — Сегодня вам будет угощение на славу! И рис не варите.

Хитровато улыбнувшись и пообещав потом рассказать кое-что интересное, О-Сэй, поводя худенькими плечами, побежала рысцой в сторону пристани.

«Не иначе, накололи простака», — решил я, глядя ей вслед.

В ту пору я увлекался этюдами и, куда бы ни ездил, обя­зательно прихватывал с собой этюдник и уголь. Рисовал я не с целью преуспеть в живописи — просто считал, что таким путем смогу запечатлеть некоторые особенности местного пейзажа. Кроме того, после каждого путешествия я привозил портретные наброски, что тоже было немало­важно для моей писательской работы.

Несколько ранее описываемых событий я впервые при­ехал на этюды сюда, в Уракасу, вместе со своим другом, театральным критиком из одной известной газеты. Сделав несколько набросков в городе и его окрестностях — на заросшем камышом болоте и у канала с пришвартованными к берегу рыбачьими лодками, мы почувствовали, что прого­лодались, и зашли пообедать в ближайшую харчевню, прив­леченные заманчивой вывеской: «Отдых и обед. Свиные котлеты и рис с жареной рыбой».

Нас проводили в отдельную комнату, и я сразу же забес­покоился — вспомнил случай, рассказанный мне всего лишь две недели тому назад художником Икэбэ Хитоси. Одна­жды, еще в ту пору, когда Икэбэ был студентом художе­ственного училища, возвращаясь из поездки на этюды, не то в Уцуномия, не то в другом месте он в ожидании поезда зашел перекусить в обыкновенную, провинциального вида харчевню. Художника провели в отдельную комнату, где вскоре появились, источая резкий запах белил и прочей косметики, женщины— они несли бутылочки сакэ, пиво и блюда с едой, которые Икэбэ вовсе не заказывал. Жен­щины преспокойно уселись за стол и стали усердно пить и есть, обнаружив недюжинный аппетит.

Студенту Икэбэ даже в голову не пришло, что эти жен­щины могут иметь на него виды. У них, в художественном училище, считалось хорошим тоном одеваться небрежно, и даже неискушенному человеку было понятно, что с него ничего не возьмешь. Так думал Икэбэ. Однако, когда при­несли счет, в него было включено все, что съели и выпили эти пропахшие косметикой дамы. И денежки были безжалостно стребованы с оторопевшего Икэбэ — все до послед­ней иены. «Учти, с провинцией шутки плохи», — весело улыбаясь, заключил свой рассказ Икэбэ.

Вспомнив об этом случае, я потребовал бутылку пива и что-нибудь горячее на две персоны.

—  Больше ничего, — подчеркнул я.

Спустя полгода, когда я уже основательно прижился в Уракасу и ближе познакомился с девицами из харчевни «Сакаэя», я частенько заглядывал туда поболтать и воочию убедился, что эти девицы — сама святая простота. Они ока­зались настолько невежественны и простодушны, что обма­нуть их и заставить работать в поте лица на других ничего не стоило. Но обо всем этом я узнал значительно позже, а в тот день старался быть настороже.

Как и следовало ожидать, не успели мы с приятелем удобно расположиться, как в дверях появились три могучие женщины с бутылками пива в руках. Мои опасения подтверждались.

—  Ладно, — проговорил я. — А теперь ну-ка поставьте бутылки на пол, все-все, на пол — там, где стоите.

Решив, что я намерен устроить своего рода представле­ние, женщины, поощрительно посмеиваясь, осторожно опу­стили бутылки с пивом на пол. Но мне было не до представ­лений.

—  Вот ты, — обратился я к низенькой женщине, стояв­шей справа, — возьми только одну бутылку и заходи в ком­нату. Только ты, — повторил я, — и только одну бутылку. Остальные девушки свободны. Можете идти и захватите с собой пиво.

—  Ай-ай-ай, какой нехороший человек, какой против­ный, какой негостеприимный, — зачастила выбранная мною толстушка.

Она быстро подошла ко мне, бесцеремонно повалила на спину и села на меня верхом. Руками она прижала мои руки к полу, а ногами так сдавила бока, что я чуть не задохнулся. Со столь вызывающим поведением молодой женщины я столкнулся впервые и, сгорая от стыда из-за унизительного положения, в котором оказался, предпринял безуспешную попытку скинуть с себя лихого седока. Впоследствии я узнал, что толстушке еще не исполнилось и шестнадцати.

Ростом она была чуть больше полутора метров, но руки у нее оказались просто железными, а горячие, как печка, бедра — такими мощными, что все мои усилия высвобо­диться из необычных объятий ни к чему не привели.

Предпринятые предосторожности и поединок с толстуш­кой позволили нам предотвратить надвигавшуюся опас­ность и ограничиться только платой за еду и одну бутылку пива. Короче говоря, на нас не поживились.

Вся эта история невольно вспомнилась мне, пока я про­вожал взглядом удалявшуюся фигуру О-Сэй из харчевни «Сумикава».