Царь Сиона - Карл Шпиндлер

Тем временем к трону приближались носилки с трупами шестнадцати воинов, несомые друзьями, знакомыми и верными слугами покойных. Вероотступник Гергард Мюнстер поплатился жизнью за свою измену; труп его несли в первой очереди. Далее следовало тело хромого Нохлеуса. Неприятельская бомба разнесла вдребезги как самого несчастного стрелка, так и дерево, на котором он искал спасение. Кроме них пали в битве еще Шлипперт фон Бекем, труп которого нашли посреди тринадцати трупов, сраженных им неприятелей, Августин Торрентин и старый Вандшенерер, павший рядом под ударами неприятельских секир.

Елизавета пристально и спокойно смотрела на это зрелище, молча, со взором полным упрека. Остальные одиннадцать убитых были неизвестные пришельцы, которых не помнил никто из граждан. Тем не менее, царь благословил, вместе с другими, и эти трупы неизвестных бойцов, называя их воинами Христа Спасителя. Затем Бокельсон приказал привести из темницы Книппердоллинга.

Народ, буквально сгорая от любопытства узнать, что царь решил предпринять против непокорного бунтовщика, шумно толпился по улицам, оживленно споря, кто за Бокельсона, кто за городского старосту. И никто не замечал кучки пленных, которых как раз в это время воины, под предводительством Редекера, вели в город, чтобы представить их царю. Бывший цеховой староста Редекер во главе конного отряда предпринял смелую вылазку и со шпагой в руке преследовал епископские войска вплоть до их лагеря. Ему удалось захватить даже часть палаток. В хижине одного из профосов[53] несколько связанных женщин и детей молили о пощаде. Редекер взял их с собой в город как наглядное доказательство своего геройского подвига.

Царь окинул беглым взглядом пленников, и вдруг на лице его отразилось удивление, смешанное с какой-то дикой радостью. Несколько пленных, которые выдавали себя за уроженцев соседних городов, велено было заключить в темницу впредь до получения подробных сведений об их происхождении. Трое последних, на которых остановил свой взгляд Бокельсон, молча стояли против него. То были двое мужчин и одна женщина. Младший боязливо, но не без упования, взглядывал на царя. Бокельсон обратился к нему ласково:

— Чего же ты боишься, Веньямин, подойти ко мне? Разве я не Иосиф, благословенный от Господа? Можешь смело поцеловать мою руку. Ты ведь не принимал участия в измене моих кровных друзей, которые хотели погубить меня.

Юноша пал на землю и обвил руками колени царя. Ян обнял его, показал на него народу и сказал:

— Глядите, вот мой любезный брат Яков! Что привело тебя сюда? И как очутился ты в плену у епископа?

— Слава о твоем величии прошла по всей земле, — ответил Яков, бывший сапожный подмастерье и любимый брат Яна. — Вот я и решил, в качестве слуги Союза, насладиться созерцанием твоего величия. Вместе с несколькими другими перекрещенцами отправился я в новый Иерусалим. Днем мы лежали, запрятавшись где-нибудь, а ночью, подобно трусливым ворам, крались в темноте. По дороге я встретил эту всеми отвергнутую нищую. Это — дочь нашей матери. Смилуйся над ней, Ян: прими ее, как милосердный Иосиф, раз мы уже освобождены столь чудесным образом, после того, как провели в цепях целых двадцать четыре часа, ожидая страшной смерти на костре.

Ян бросил строгий взгляд на невзрачную женщину, одетую в жалкие лохмотья, которая стояла перед ним.

— А вот и госпожа бургомистерша Лейдена! — произнес он со злорадной насмешкой. — Итак, вы решили удостоить этот бедный город своим присутствием? Но как скромен сегодня ваш наряд, почтеннейшая госпожа фон Бергем! Куда же вы дели драгоценнейшую вашу шубу, которую приобрели от вашего поставщика Ванье? Где же дорогой бархатный шлейф, купленный вами у лионского купца Франца Грената? Кто из смертных осмелился отнять у вас ваши английские жемчуга, ваши кордовские башмачки с острыми носками, ваш знаменитый португальский алмаз? Почему сегодня я вижу босыми те самые нежные ножки, на украшение которых ваш почтенный супруг тратил весь годовой оброк со своих брабантских имений? Отвечайте же, Маргитта, любимица моей матери!

Глаза Маргитты, уже в ранние годы утратившие свой блеск от горя и бедствия, наполнились горючими слезами. Быстро отбросив рукой свесившиеся на лоб волосы, в которых просвечивала ранняя седина, она отвечала:

— Раз ты спрашиваешь меня, кто отнял у меня богатство, которым я некогда владела, смело и прямо отвечу тебе: ты! Благодаря твоему странному счастью, жена твоя погибла на эшафоте в Лейдене, и твое дитя умерло с горя. Они погибли, ибо имели несчастье послушаться тебя. Мой муж отрекся от меня, потому что я твоя сестра. Уже я собиралась идти просить милостыню на чужбину. Случай, обморочение Якова, наконец твоя победа отдали мою участь в твои руки. Теперь ты можешь отомстить твоей обидчице, предав ее смерти или лишив свободы, но, по крайней мере, избавить меня от твоих насмешек.

— Надо сознаться, — заметил царь не без удовольствия, — ты ведешь довольно смелые речи. Твое упрямство еще не сломлено. Жаба останется жабой, будь она перепачкана в грязи или вся покрыта золотом. Замолчи, Маргитта! Я поступлю более человеколюбиво, чем ты… Кто этот ваш спутник, тот старик в цепях? Знаете вы его, Яков, Маргитта?

Брат и сестра отвечали отрицательно. Незадолго до приступа, старик, по подозрению в шпионстве, был отведен к профосу; с тех пор он и его товарищи по несчастью не обменялись ни единым словом. Только уже очутившись среди всадников Редекера, он несколько раз усиленно просил их лучше убить его, только не вести к царю перекрещенцев.

Бокельсон смерил глазами бедно одетого человека, стоявшего перед ним с опущенными глазами и с каким-то особенным выражением на лице, хранившего упорное молчание. Он сказал ему по-голландски:

— Что же ты дрожишь и трусишь? Решение судьбы должно исполниться.

На это старик горячо, по-актерски ответил, так же по-голландски, стихами:

О, Андроник, мрачная безжалостная душа!Возьми у меня и последнее, раз ты отнял все мое имущество.

Раздраженный царь отвернулся и обратил взор в ту сторону, откуда доносились яростные крики народа, возвещавшего приближение Книппердоллинга.

— Что это Израиль рычит, точно разъяренный лев, и воет, как пестрая лисица в пустыне? — крикнул он. — Разве не знают, что тишину и молчание должно соблюдать перед лицом господина? Мы не должны терять наше достоинство и радоваться при виде чужого несчастья Мы — слуги Христовы и должны быть исполнены духа кротости и всепрощающей любви.

С этими словами он подошел к сценическому оратору и сказал дружески, вполголоса:

— Следуй за своим господином, куда он поведет тебя. Это будет ко благу твоему.

Чрезмерное напряжение энергии сменилось у Книппердоллинга на следующий день полным упадком сил и угнетенным состоянием духа. Лицо его носило выражение стыда и раскаяния. При первом знаке царя он пал к его ногам и робко взглядывал на палача, который обменивался с Бокельсоном подозрительными взглядами. Наконец, после раздававшихся долгое время из народа криков: «Отпусти нам Варраву!» или «Убей Варраву!» снова восстановилось спокойствие: толпа, усиленно напрягая зрение и слух, ожидала дальнейших событий.

— Я согрешил, отец. Прости! — взмолился Книппердоллинг, повторяя вслед за Роттманом слова, которые тот нашептывал ему на ухо.

Насладившись вдоволь унижениями безрассудного гордеца, царь промолвил жалобно:

— Что значит весь мед во всех лесах по сравнению с горечью, наполняющей мою душу?… Да, есть ли алмаз столь чистой воды, чтобы в нем не было ни песчинки? Есть ли на свете хоть один человек, который был бы безгрешен? У каждого героя есть свои слабости и недостатки. Вечно только то, что исходит от Отца Небесного, и прежде всего Царствие Сына Божия. Заблудший брат мой, Книппердоллинг, каким прекрасным уроком должна послужить тебе прошедшая ночь! Ты думал явиться Иисусом нового храма, но мы восторжествовали: и вот ты очутился в темнице. Ты наказан уже более жестоко, чем если бы я предал тебя казни. Оставайся же на свободе и сохрани за собой свое высокое звание! В неизреченной милости нашей мы прощаем, как Христос простил отрекшегося маловерного Петра. Дух святой говорил мне за тебя, что впредь ты не будешь грешить.

Книппердоллинг был потрясен последними словами царя. Он хотел схватить руку Яна и осыпать их поцелуями, но царь не допустил этого и сам прижал Книппердоллинга к своей груди. Многие из сограждан были тронуты до слез. А Бокельсон снова обратился к Книппердоллингу и с важностью продолжал свою речь:

— Пойми же теперь, что значит царь, поставленный самим Господом. Смотри, и смотрите все вы, израильтяне, смотрите на эту женщину, Маргитту! Она погрязала в богатстве и наслаждениях этой тленной жизни и презирала своих братьев во Христе. Ныне она из праха и пыли взывает ко мне о помиловании. Но я не возвеличу ее ради того, что она единокровна мне: она должна потерпеть унижение и наказание за грехи свои. Возьмите ее, мои царицы: да будет она отныне служанкой вашей! А тебя, Веньямин, принимаю в число моих придворных. Прими это золотое кольцо, в знак принадлежности к числу верных слуг моих.