Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

На бледном лице молодухи был начертан безмолвный ужас. Ей было больно и страшно, она понимала, что у нее начинаются преждевременные родины, – посреди поля, на исходе Кривой недели! Она и так встала на грань Нави, а еще и в поле, в такое время – она и ребенок были готовой добычей для русалок, разозленных необходимостью покидать земной мир.

Равдан только глянул на Нечуя, как тот уже бросил мешок с перепелами и стрелой рванул по тропе в сторону гнезда.

– Была б хоть второй раз, тут бы и родила, ничего! – продолжала разоряться Тужилиха. – Моя сестра как-то на теплой еще жарыни рожала, и ничего! Сынка Пепелюшкой так и кличут весь век.

– А этот будет Выполоток, – хмыкнул Равдан. – Или Полынька.

– Тебе бы смеяться! – нахмурилась Тужилиха. – Своя баба будет – тогда вот посмеешься! Да где тебе!

Равдан посмотрел на невестку и вздохнул.

– Может, я отнесу ее? – предложил он. – Не так уж тут далеко.

– Не трогай пока, пусть лежит. А там в баню свезем. Она мелкая – такие по два дня, бывает, в первый раз…

– Ну, хоть за водой схожу. – Равдан бросил взгляд на кринку, уже пустую, которую бабы брали в поле.

В это время у молодухи расширились глаза, а потом она испустила пронзительный тонкий крик…

Наконец приехал кол – повозка о двух больших колесах, тот же, на котором недавно возили навоз. С него только сняли грязный ящик и выстлали дно чистой травой. Молодуха к тому времени уже вопила не переставая. С колом пришел сам Творила: он весь день ходил с отцом, поправляя прясла, чтобы скотина не залезла в поля, и только теперь узнал, что жена не вернулась с прополки. С ним прибыли еще две бабы: Уксиня, мать Равдана, и Любочадица, ее четвертая по старшинству невестка. Но везти молодуху было уже нельзя. Младенец решил появиться на свет прямо здесь. Парней и Творилу бабы отослали подальше, велели развести три костра по сторонам, чтобы отгонять русалок, а сами стали смотреть, как идет дело.

Изредка поглядывая на них, озаренных светом костра, Равдан думал, что так же, должно быть, сидят тут, незримые, три суденицы со своими орудиями: веретеном и ножницами. То ли прясть начнут новую нить, то ли старую обрежут?

– А я всем им говорю: покрупнее девок-то берите! – долетал до него голос Тужилихи. – Вон она, ваша порода, вымахала!

Творила сидел бледный и несчастный. Дед Честислав, произведший на свет пятнадцать детей, был настоящим волотом, и все его потомки отличались высоким ростом. Бабы поумнее выбирали сыновьям таких же здоровых невест – мелкие уже не раз умирали родами, не в силах вытолкнуть крупных младенцев. Творила на прошлых Купалиях выбрал, какая глянулась. И вот… Крики роженицы сначала резали парням уши, они бы вовсе ушли, если бы не необходимость поддерживать огонь и отгонять русалок. Потом стало тихо.

– Слушай, – зашептал вдруг Равдану Нечуй. – Мы вот перепела нынче взяли белого. А что, если это… русалка была? Да еще самая главная?

Равдан посмотрел на него.

– А мы ее поймали, вот она и… – Нечуй кивнул в сторону женских фигур. – Отомстить хочет…

Равдан задумался. То, что утром было знаком удачи, могло обернуться предвестьем несчастья. Все, что ей принадлежит, Та Сторона окрашивает в белый цвет. Удача и беда – два конца одной палки, и не угадаешь, за какой схватился.

Творила вскинул голову. Про белого перепела он уже знал.

– Ты бы не… поговорил с ними? – Он умоляюще взглянул на Равдана. – Вызнай, правда ли русалки сердятся, чего хотят? Может, как-то можно помочь… – Он снова посмотрел в сторону костра. – Я тебе… сорочку новую отдам мою, на Купалии ж-жена приготовила.

Он даже с трудом выговорил слово «жена», будто боялся, что и этим навлечет беду.

– Куда мне твоя сорочка! – напомнил Равдан, который, будучи «отроком», не мог надеть рубаху женатого «молодца». – Ну, пойду…

Он тихо встал, отошел от людей и огней подальше в темноту луга и прилег на траву. Уже близилось утро, тьма была не полной, полупрозрачной: именно такой, сквозь которую проглядывает Навь.

Равдан закрыл глаза, вдохнул травяной дух земли. Про русалок всякое рассказывают: одни говорят, будто это пригожие девки с волосами до земли, другие – что жуткого вида старухи. И все это неправда. Русалки – это смутные белые пятнышки во тьме, живые облачка, сгустившиеся выдохи самой земли. И да, Творила и бабы правы. Русалки очень даже могут поживиться молодой женщиной и нерожденным ребенком, подкрепить силы, растраченные на процветание полей и лугов.

Они были где-то рядом.

Неподвижно лежа лицом вверх, Равдан стал подманивать их, как утром перепелов. Только дудочкой была сама его душа. Его учила этому искусству Ведьма-рагана – еще та, прежняя, умершая осенью. Это было все равно что нырнуть в темную воду и там, под поверхностью, открыть глаза и вглядываться во влажную шевелящуюся темноту. Но здесь нельзя выныривать, чтобы вздохнуть.

Вон они. Подползают. Беловатые, полупрозрачные, расплывчатые пятна боязливо приближались: и надеялись на добычу, и опасались сами ею стать. Русалка боится волка, а Равдан и летом, среди людей, сохранял часть лесной сущности вилькаев, будто клок волчьей шерсти где-то на теле под одеждой.

Мелькнула мысль поймать одну и потребовать помощи для молодухи и младенца. Мысль была невольная – привычка охотника, – но белые пятнышки мигом отшатнулись и почти исчезли.

Подавив досаду, чтобы не сделать хуже, Равдан снова стал ждать. Вспоминался белый перепел… потом богиня Лада с солнечным лицом и в облачной одежде… Перехватило дыхание: всемирье переживало миг расцвета, свадьбу земли и неба, каждая травинка вокруг ликовала. И он, Равдан, будто застыл на самой вершине мировой горы, не зная, куда сделать шаг: вперед – на солнечный луг, или назад – в дремучий лес.

Белое пятно встало прямо перед ним – смутно похожее на женщину, закутанную в покрывало.

«Чего вы хотите? – мысленно спросил Равдан. – Зачем молодуху губите?»

«Ты сестру нашу погубил, – без звука ответило белое пятно. – Отнял ее у нас. Мы теперь другую уведем за собою, дабы роду нашего не убывало, круги наши не умалялись».

«Может, другой какой выкуп возьмете?»

«Другой не возьмем. А хочешь – обмен сделаем».

«Какой