Царь Сиона - Карл Шпиндлер

Ринальд печально покачал головой и сказал:

— Один Бог решает победу. Но что замышляешь ты? Нет, нет! Мы не имеем права побеждать с оружием несправедливости в руках. Жаль мне тебя, Ян Бокельсон. Но если даже ты невиновен и, как агнец, несешь грехи заблудших грешников, твое царство все же назовется владычеством жестокости и преступления.

— Может быть, ты прав, — смиренно ответил царь. — Отец Небесный все же откроет когда-нибудь невинность мою. Останься на моей стороне, Ринальд! Разве Христофор, сын епископа, не жив? Разве я не одеваю и не кормлю его по-царски? Разве я не простил коварному Ротгеру его вину и не терплю присутствия его в Израиле?

Но я не довольствуюсь прощением и сожалением о виновных: я хочу еще оказать им благодеяния втихомолку. И ты будешь моим посланником, носителем милости. Я начну с того, кто меньше всего ожидает от меня добра, — с того же Христофора. В доказательство того, что я непричастен к покушению Гиллы, верну епископу сына. Этим я умиротворю его; и, быть может, это побудит его обратиться к истинной вере. Он увидит мое бескорыстие, если я удовлетворюсь освобождением несчастного Германа Рамерса, взамен его сына. Вместе с тем мы сделаем доброе дело, верну этого бравого израильтянина, моего брата и друга, из жестокого плена.

— Ты — благородный человек, истинный царь, исполненный кротости и сострадания! — воскликнул Ринальд, увлеченный доверием Яна. — Такие дела вернут мне веру в тебя. Ведь в руках у таких диких вепрей, как Книппердоллинг и Ниланд, невинный мальчик всегда в опасности.

— Как я рад, что угодил тебе, сын мой! — ответил с улыбкой Ян. — Но, в таком случае, ты можешь быть посредником между мной и епископом. Мне не хотелось бы доверить эту тайну никому, кроме тебя: иначе поборники Сиона могут помешать моему намерению.

— Ты прав, царь Иоанн. Я с радостью, как всегда, готов послужить честному делу. Но как я проберусь в лагерь? Говорят, после отважной Гиллы всех, даже перебежчиков, бросают в темницу и подвергают ужасным пыткам. Если меня узнает кто-нибудь из епископских вождей, меня ожидает смерть, тем более, что я однажды уже избежал темницы, благодаря тому же Вальдеку, замолвившему за меня слово… Но не укоряй меня в малодушии и трусости: я дорожу жизнью не для себя, а для моей невесты, любимой девушки. Я могу лишь тогда счесть себя достойным ее, когда Христофор Вальдек будет в объятиях отца своего: я поручился за мальчика моей невесте и не осмеливаюсь взглянуть ей теперь в прелестные глаза.

— Я тебя совсем не понимаю, сын мой, — заметил холодно царь.

Ринальд продолжал с еще большим жаром:

— Теперь не время излагать тебе все дело, царь Иоанн; но спешу дать свое согласие. Я вспоминаю, кстати, что мой опекун Зибинг находится вблизи епископа. Вели дать мне монашеское одеяние, и я надеюсь, что проберусь к опекуну. Если я его найду, нет сомнения, что он поможет мне. Я пробуду там два дня. На третий день пошли мальчика мне навстречу до середины Царства. Зибинг отведет его к отцу, а я приведу в город Рамерса.

— Будь покоен. Пошли стрелу с запиской в город и обозначь час обмена. Я сам провожу мальчика. Что ты хочешь еще сказать, сын мой? — спросил царь, заметив возрастающее смущение студента.

— Позволь мне молвить слово: хотя мне трудно решиться, так это важно для меня, — начал Ринальд, дрожа и тяжело вздыхая. — Я прошу тебя об одном обещании, но, царь, пусть оно будет свято! Повелевай тогда — и я готов слепо отдать тебе все мои силы.

— Говори, сын мой! Милость царя, что роса на траве. Твой царь любит тебя, говори!

— Герлах фон Вулен будет говорить с тобой о женщине, на которой он хочет жениться. Он станет взывать к твоей власти и просить тебя найти эту женщину, скрывающуюся от него. О, не слушай его! Ведь это — моя невеста! Мы обручились и повенчаемся, как только водворится мир в этой стране.

— Скоро наступит это время, — пророчески сказал Бокельсон, устремив глаза к небу. — Дух открыл мне, что луч мира осветит Рождество Христово.

Затем, покосившись на Ринальда, царь лукаво прибавил:

— Теперь я догадываюсь, отчего полковник Герлах не благоволит к тебе. Ах, если бы ты знал, как они меня мучают! Лучших друзей моих хотят оторвать от сердца моего. Но я тверд. Нет, посмотри, до чего доходит дерзость разорившегося дворянина! Он недоволен своею должностью и хотел отомстить мне, отняв у меня любовь твою, любимый сын мой. Но это ему не удастся, клянусь тебе царствием Господним!

Ринальд поцеловал руку царя, чего он раньше никогда не делал, и воскликнул, торжествуя:

— Клянусь царствием Божиим, я верю в тебя! Только с этим доверием к тебе я решаюсь оставить невесту на несколько дней. Грубый Герлах уже хотел увести ее силой, хотел оскорбить ее отца. Но теперь убежище девушки ему неизвестно, а твой приказ принудит его прекратить свои преследования.

— Ручаюсь тебе моей коронованной главой, что заставлю этого повесу оставить девушку в покое, — торжественно обещал царь. Затем, обращаясь более приятельским тоном к Ринальду, он спросил: — Кто невеста и ее отец? Где она находится? Чтобы позаботиться о безопасности их всех, я должен знать твою тайну.

— Анжела с Кольца, дочь художника, дом «Розы» на улице Эгидия.

— На улице Царицы, — поправил Бокельсон, который переменил названия всех главных улиц и ворот.

— На улице Царицы, — повторил Ринальд послушно. — Бедная девушка томится в погребе, выходящем на двор. Кроме отца, бабушки ее и меня, никто не знает ее убежища.

— Запомню, — сказал Бокельсон равнодушно. — У меня хорошая память вообще, но в особенности там, где дело идет о благодарности. Сделай же у епископа все возможное; ты ведь умеешь убеждать. Я же сумею отблагодарить тебя лучше всех царей земных. Ты будешь ближайшим орудием моих тайных добрых дел, перед всем светом займешь ближайшее место у престола. Будущее твое в моих руках: уже теперь я думаю о нем, давая тебе обещание защищать овечку твою от жадно воющего волка.

Ринальд едва успел удалиться в восторге с тем, чтобы сделать нужные приготовления к отъезду, как появился гофмаршал Тильбек со своей свитой. Он осведомился, не дозволит ли царь трубачам подать знак к запоздавшему обеду Царь отвернулся с презрительной усмешкой и сказал:

— Ешьте и пейте, ибо повелитель рад, когда слуги его сыты. Мне же Отец Небесный приказал поститься, приготовиться к великому дню, ибо завтра, во время вечери, снизойдет Дух на меня.

С этими словами Бокельсон прошел через потайной ход и пробитую недавно дверь в соседнюю постройку, в покои цариц, чтобы отдохнуть от забот и треволнений дня.

Глава III. Вечеря на горе Сион

Небесный свод не облачился в праздничный наряд к великому празднику Тучи мрачно нависли в туманной высоте; царила томительная, расслабляющая летняя жара. Молния дремала еще на своем мрачном ложе, и дыхание ветра, казалось, замерло в воздухе. Пророк Дузентшуер бродил с девяти часов утра по улицам, посвистывая в свою дудочку и созывая этими незатейливыми звуками и заунывным причитанием гостей к вечере.

Граждане, покинув дома свои, устремились толпой, с женами и детьми, на соборную площадь. Разодетые по-воскресному, благодаря всеобщему разграблению имущества патрициев, и кто во что горазд, перекрещенцы, или новые израильтяне, направились к тому месту, где было приготовлено царское угощение. Под тенистыми деревьями, на площади были расставлены длинные столы, покрытые тонкими скатертями из утвари капитула и епископского дворца. Между столами возвышались бочки с вином, пивом и медом, и в изобилии лежали пасхальные лепешки, напоминавшие опресноки евреев. Все эти запасы, охраняемые слугами, позволяли предвкушать удовольствие предстоящей трапезы.

На лицах приглашенных, однако, в большинстве, не выражалось радости; чаще, напротив, в них сквозило неудовольствие. Нужда, делавшаяся все более заметной, давала себя чувствовать. Лишь те, которым приходилось уж очень плохо, кто питался пищей из общественных кладовых, радовались случаю наесться досыта с царского стола. Здесь всего было в изобилии для удовлетворения потребностей многочисленного придворного штата: было отобрано и заперто в царских кладовых все лучшее в значительном запасе.

Откормленность царских слуг резко бросалась в глаза рядом с худобой населения, измученного от лишений, от дежурств и работ на укреплениях. Надменность придворной челяди не имела границ, и особенно сегодня: слуги с досадой смотрели на угощение сограждан, наносившее им ущерб; да еще их заставляли прислуживать народу. Берндт фон Цволлен оберегал свой стол с крайней бесцеремонностью, отстраняя голодную толпу. Виночерпий Вальтер Шеммтринк охранял свои бочки с такой же грубостью. Слуги, разносившие блюда, награждали пинками тех, кто спешил настойчиво пробираться к столам. Гости должны были потерпеть до прибытия царя, который, однако, очень запаздывал. Один только из кухонных слуг, стольник Рейменшнейдер, печально всматривался в прибывающую толпу, разговаривая с каким-то бледным человеком, предпочитавшим прятаться за дубовым столом.