Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Но даже в избе, где она сидела у печи, закутавшись в кожух, ее долго не отпускала дрожь – не от холода, от страха. Пусть не она виновата, что соперничество Эскиля и Видимира чуть не привело к убийству… настоящему убийству… Эскиль чуть-чуть избежал настоящей смерти, безвозвратной… А все из-за того, что Видимир, моложе и слабее, упрямством и самолюбием не уступает Эскилю, превосходящему его всеми прочими качествами.

«О боги!» – Забыв про новое ожерелье, Хельга отчаянно стиснула в кулаке свои «ведьмины камни». С детства она привыкла искать у них помощи и защиты, привыкла доверять им, но сейчас ей невольно пришло в голову: не случайно же второе название камня с дырочкой – «глаз Одина». А там, куда падает взгляд единственного глаза Бога Коварства, пламенем взвиваются раздоры, предательство, кровопролитие. И трудно убедить даже себя, что это не она принесла их в Хольмгард!

Мать перед отъездом из дома говорила с ней о чем-то таком… Что-то пыталась сказать ей, от чего-то остеречь. Намекнуть, как опасна воля Одина для благополучия человеческой жизни. И еще… научила, как позвать на помощь, если опасность будет слишком велика и неодолима…

Хельгу снова пробрала дрожь. Медленно она вытянула из памяти те строки, которым ее научила мать. «Мой милый живет на высоких горах»… Нет, не горах – на ветрах. «Мои милый летает на черных вет… крылах! В небесном чертоге ты, я – на земле»… Чей этот «небесный чертог»? Только сейчас, пораженная ужасом смерти, хоть та грозила и не самой Хельге, она ощутила, как близки к ней высшие силы – те, что больше человека, как море больше песчинки. Не стоит привлекать их внимание к себе, никогда! Не случайно мать, совершившая свое знаменитое путешествие, так хорошо это знает. Всякую девушку дразнят загадки мироздания, привлекает мысль о тайном могуществе, о сотворении чар. Но сейчас, мысленно видя тело Эскиля с разрубленной головой на снегу, Хельга жаждала никогда не знать ничего, что не касалось бы дойки коз, делания сыра и выпечки хлеба.

* * *

Утром Ингвар собрал в гриднице свой ближний круг, чтобы разобраться со вчерашним делом. Произошла попытка убийства свободного человека, причем это был человек конунга, и само покушение произошло в доме конунга, а значит, задевало его честь. Но ответчик приходился ему близким родичем; поскольку Видимир жил при отце, отвечал за его проступки Несвет. Хирдманы рассказали, как началась ссора после лова. Видимир затеял ее сам, но Эскиль так повел дело, что Видимир не мог не счесть себя оскорбленным. Попытка убийства оскорбителя – старше, сильнее и опытнее, – делала ему честь сама по себе, а к тому же могла и привести к успеху. Понимая все это, Видимир сидел рядом с отцом не столько пристыженный, сколько полный упрямства и тайной гордости. Если два дня назад над ним смеялись, то теперь те же самые гриди косились на него со снисходительным одобрением: парень-то, дескать, не рохля, такого не тронь. Свою и отцовскую честь он мог считать обеленной, и несколько гривен серебра, которые Ингвар присудил взять с Несвета в возмещение обиды Эскилю, себе и Сванхейд как хозяйке дома, улаживали мутное дело, оставляя верх за потомством Тихонравы. Имя Хельги не упоминалось, но даже сами наемники, приятели Эскиля, молча признавали, что Видимир, хоть и юн, показал себя достойным соперником.

– И уезжайте! – хмурясь, сказал Несвету Ингвар. Раздор внутри собственного дома задевал его куда сильнее, чем с посторонними. – Парень твой – орел, к лету жду его в Киеве – пусть греков бьет, коли отваги много. Только подучи его еще с топором работать, и пусть каши больше ест, чтобы силенок набраться. А здесь нечего дом баламутить.

– Если бы ты поддержал сватовство твоего племянника, это решило бы дело!

– Без Эйрика ничего не решить. А мне к нему со сватаньем ехать некогда, других забот полно. Вот побьем греков, тогда я и с Эйриком переведаюсь. Поможешь мне с ним дело уладить – невеста ваша. Идет?

Внезапно получив обещание помощи, на которую уже перестал надеяться, Несвет на миг опешил. Но тут же понял, какой помощи от него ждут – в ратном поле, ибо ничто другое не дало бы Ингвару права распоряжаться девушками из дядиного дома.

– Хочешь, чтобы я с Эйриком бился?

– А ты в коленях слаб? – Ингвар глянул на него, насмешливо прищурясь. – Хочешь, чтобы тебе такую невесту с приданым на рушнике поднесли?

– Для меня это опасно. Если я сейчас пообещаю тебе такую помощь, Эйрик прикончит меня, пока ты в Киеве будешь. Я могу только обещать, что не стану выступать на его стороне. Потом, когда ты покончишь с греками и опять будешь здесь… я, быть может, тебя поддержу… если ты потом отдашь мне землю Мерянскую.

– Вижу, много хотеть сынок от тебя научился! – усмехнулся Ингвар.

Обещать Несвету Мерямаа он никак не мог – перейди она под его руку, найдутся и другие желающие сесть в богатой Стране Бобров. Про своих двух родных братьев Ингвар тоже не забывал.

– Не тебе нас упрекать! И отцово наследство тебе, и Олегово, и Дивислава с Ловати… Теперь вот и Романа норовишь за мягкое схватить.

– Ты – мне брат, а не Эйрику, – напомнил Ингвар. – Предашь меня, к нему переметнешься – пеняй на себя.

Жесткий взгляд его серых глаз говорил: это не пустая угроза. Для Ингвара род людской делился на своих и чужих, и с каждой частью он обращался подобающим образом, не зная колебаний.

Вот так по-дружески и попрощались два старших сына покойного Олава. В тот же день Несвет с Видимиром уехали, надеясь, что в селах на Мсте найдут себе провожатых, если будет нужда. Несвет звал с собой и Хедина, но тот отказался, не желая обидеть Сванхейд столь поспешным отказом от ее гостеприимства. Вовсе не чувствуя себя побежденными – или не подавая вида, – отец с сыном не прятали глаз, когда целая толпа собралась во дворе поглядеть, как их челядь выносит и укладывает в сани поклажу.

– Гордись, пока можешь, – снисходительно сказал Несвет Эскилю, остановившись перед ним. – Но невеста тебе не достанется, даже не мечтай. Вы уедете кормить греческих червей, а мой сын через год-другой справит свадьбу. Стоит ли долго помнить такого бродягу безродного?

– Прежде чем свататься, человек должен прославиться, – ответил Эскиль, меряя Несвета взглядом, будто отыскивая признаки славы. – А тот, кто прямо от няньки требует себе жену, не дождется ничего, кроме позора.

– Мой сын хорошо начал – едва не завалил такого кабана, как ты!

– Под Гераклеей я завалил немало кабанов и побольше.

– Если еще раз покажешься в этих краях – пойдешь на корм свиньям.

– На некоторых людях спеси – как на петухе грязи.

Презрительный тон Эскиля напомнил Несвету неуместность этой перебранки, и он ушел к своим саням, ничего не ответив.

* * *

Ингвар не от скуки водил дружину на лов: приближался день отъезда, надо было запасаться едой на дорогу. У печей на валу целыми днями шла работа: коптили мясо и рыбу, пекли хлеб. Там стояла особая клеть – Хельга запомнила, она называется «хлебня», – с большой печью, в которую можно было загрузить сразу два десятка караваев. В этой же клети ставили подходить тесто в огромной бадье, одновременно с началом топки печи, так что тесто и печь бывали готовы в один и тот же час; проверить, готово ли то и другое, обычно приходила сама госпожа Сванхейд. Служанки сгребали золу и остатки углей ближе к устью и деревянной лопатой загружали внутрь караваи; летом под них подкладывали, для защиты от золы, дубовые или капустные листья, а зимой пекли в плетенных из ивы корзинках. Нива, служанка Сванхейд, могучая женщина из словен, орудовала длинной широкой лопатой, закидывая в печь сразу по три каравая, а прочие женщины подносили сырые и клали на лопату,