Кью - Лютер Блиссет

Решительный взгляд на Киббенброка:

— Вперед!

Пока мы идем по площади, нас настигает голос Ротманна:

— Братья!

В свете факела его видно совсем нечетко: высокий, очень бледный, облака дыхания тают в морозной ночи — он вполне мог бы сойти за Аарона. Или даже за Моисея.

— И пусть Бог направит ваши шаги… и да пребудет Он со всеми вами.

Почти сразу за нашей баррикадой мы сталкиваемся с Карлом — ноги у него замерзли. Он дышит так тяжело, что едва может говорить:

— Капитан! Они говорят, что придут… Что не будут открывать огонь.

— Ты передал кольца?

— Бургомистру лично, капитан.

Хлопаю его по плечу:

— Хорошо. А теперь беги греться к костру, сегодня ночью ты сделал все, что мог.

Мы идем дальше. Уже виднеются смутные очертания Убервассера, черной крепостью возвышающегося над Аа. Церковь Пресвятой Богородицы прикрывает монастырь с фланга: наши патрули битый час слушали с башни звонницы непотребную брань Книппердоллинга, пока у него не сел голос.

Теперь здесь — полная тишина, слышится лишь слабый плеск речного течения.

Мы с Киббенброком идем рядом, бок о бок, с развернутой белой простыней в руках.

Скрип полуоткрытой двери и встревоженные голоса:

— Стой! Ни с места! Кто идет?

— Киббенброк, представитель цеха ткачей.

— Пришел составить своему дружку компанию? Кто там еще с тобой?

— Кузнец Сведарто, парламентер от баптистов Мюнстера. Мы хотим говорить с бургомистром Юдефельдтом и советником Вердеманном — жены просили передать им привет.

Мы ждем, время не движется.

Наконец — другой голос:

— Я Юдефельдт, говорите.

— Нам известно, что вы впустили в город авангард армии епископа. Нам надо поговорить. Выходите с Вердеманном на кладбище. — Никакой бессмысленной снисходительности. — И запомните, что, если мы через полчаса не вернемся в лагерь, рабочие из прихода Святого Эгидия отымеют твою жену вдоль и поперек, так что, возможно, госпожа принесет тебе сына, которого ты так давно хотел!

Тишина и ледяной холод.

Затем:

— Хорошо. На кладбище. В вас не будут стрелять.

Мы огибаем монастырь: кладбище, где гниет по меньшей мере три поколения монахов, с трех сторон ограничено рекой, а с тыла прикрыто низкой каменной стеной. Между деревянных крестов разбит лагерь. Двадцать лошадей, привязанных у стены, примыкающей к монастырю, говорят о том, что наши патрули хотя бы считать умеют. Есть там и небольшая пушечка, выглядывающая из-за кучи песка, ее охраняют трое лютеран, еще двое с аркебузами стоят у входа, настороженно наблюдая за нами. Рыцари фон Вальдека начищают мечи, расположившись вокруг костров, на лицах — откровенное презрение и осознание собственного превосходства: «Дела каких-то мещан нас не касаются».

Бургомистр и самый богатый человек Мюнстера выходят нам навстречу, в руках факелы, за спиной — дюжина вооруженных людей.

Я показываю на охрану:

— Пусть твои головорезы отойдут на положенное расстояние, Вердеманн, или госпожа может решить, что клювик Ротманна действительно лучше твоего…

Суровый и грозный торговец выходит из себя и пытается уничтожить меня презрительным взглядом.

— Анабаптист, твой проповедник — лишь мятежный шут.

Юдефельдт делает ему знак успокоиться.

— Чего вы хотите?

Голова у него не покрыта, волосы растрепались после бессонной ночи, вспотевшая рука судорожно сжимает стилет за поясом.

Даю высказаться Киббенброку:

— Ты собираешься сотворить самую большую в своей жизни глупость, Юдефельдт. Глупость, о которой ты будешь сожалеть весь остаток своих дней. Остановись, пока не поздно. На рассвете войска фон Вальдека возьмут город, и он восстановит здесь свою власть…

Бургомистр раздраженно прерывает его:

— Епископ заверил меня, что не тронет муниципальных привилегий, у меня есть документ, подписанный его рукой…

— Идиоты! — сплевывает Киббенброк. — Как только установится его власть, он подотрет зад вашими муниципальными привилегиями! Кто сможет ему хоть что-то возразить, когда он вновь станет хозяином Мюнстера?! У тебя осталась хоть крупица здравого смысла, Юдефельдт? А ты, Вердеманн, просто немного посчитай: как отразятся епископские поборы на твоих делах? Продукция монастырей вновь останется вне конкуренции, и францисканцы будут обогащаться, в то время как ты будешь платить налоги фон Вальдеку. Подумайте. Епископ еще тот сукин сын, его обещания ничего не стоят, паписты привыкли к подобным уловкам: ты это знаешь не хуже меня.

Киббенброк чересчур возвысил голос. Скрип доспехов и звон шпор свидетельствует о приближении к нам рыцарей, факелы освещают ухоженную бородку и кожаные перчатки Дитриха фон Мерфельда фон Вольбека, брата аббатисы Убервассера, правой руки епископа. Рядом с ним Мельхиор фон Бурен: возможно, он и прискакал сюда лишь затем, чтобы свести личные счеты с Редекером.

Юдефельдт предупреждает их вопрос:

— Господа, это баптисты, они пришли, чтобы вести переговоры. Мы обещали гарантировать их безопасность.

Дитрих Острый Ус идиотски усмехается:

— Что происходит, Юдефельдт, ты еще возишься с этими оборванцами? Через час от них не останется ничего, кроме кучки костей. Это же просто ходячие мертвецы, забудь о них.

— Господин фон Мерфельд не ошибается, — вмешиваюсь я. — Из всех противоборствующих сторон этой ночью мы единственные, кому нечего терять. Въезд епископа в город, без сомнения, означает для нас смерть. Так что будьте уверены: мы будем сражаться и дорого продадим свои шкуры, вам придется брать город пядь за пядью.

Фон Бурен фыркает:

— Вы трусливы, как кролики, мы сломим ваше сопротивление, не успеет его светлость и глазом моргнуть. Карманники и уличные воры — вот вы кто.

Киббенброк улыбается и качает головой, стремясь обратить на себя внимание двух заметно взволнованных торговцев:

— Вы так боитесь лишиться власти, что пускаете вассалов фон Вальдека в собственный дом из страха перед четырьмя нашими аркебузами. Знаешь, что я тебе скажу, Юдефельдт? Фон Вальдек с самого начала знал об этом. Он понимал, что может использовать наши разногласия, чтобы расколоть город на две половины.

Высокий лоб бургомистра изборожден морщинами, бегающий взгляд, мрачный как никогда, старается не останавливаться ни на лице Вердеманна, ни на моем.

Киббенброк не дает ему передышки:

— Это гнусный обман, разве ты еще не понял?! С самого начала епископ играет на две руки, он дает вам гарантии, чтобы заручиться поддержкой в городе, чтобы кто-то открыл ему ворота в нужный момент… Но, вернувшись, неожиданно вспомнит, что вы лютеране, восставшие, как и мы, против власти папы. — Пауза, необходимое время, чтобы они успели все переварить, а затем: — Можешь забыть о своих муниципальных свободах: после нас и вы пойдете на эшафот. Подумай об этом, Юдефельдт. Подумай хорошенько.

Оба бургомистра стоят неподвижно, глядя то на Киббенброка, то вокруг себя, словно в поисках невидимого советчика.

Фон Мерфельд не в силах поверить:

— Юдефельдт, не собираешься же ты слушать двух этих голодранцев? Разве ты не видишь: они пытаются спасти свою жизнь?! Они в отчаянии. Как только его светлость прибудет сюда, мы все устроим. Мы же заключили договор, не забывайте об этом.

Вновь устанавливается молчание.

Слушаю удары собственного сердца — лишь его биение говорит о том, что время бежит.

Вердеманн мысленно молится своим бухгалтерским книгам.

Юдефельдт думает о своей жене.

Юдефельдт думает о собранной епископом армии.

Юдефельдт думает о сорока своих сторонниках, забаррикадировавшихся внутри монастыря.

Он думает о смешных и пошлых усах фон Мерфельда.

Он думает о его сестре, этой шлюхе аббатисе, которая, да это каждому известно, всегда была шпионкой епископа в городе.

Он думает о гирляндах на дверях домов католиков…

Я протягиваю ему руки:

— Мы пришли безоружными. Давайте прекратим драться друг с другом и будем вместе защищать город. Какого дьявола сюда приперлись благородные? Мюнстер — наш город, не папистов, не сторонников епископа.

Фон Мерфельд не выдерживает:

— Ради бога, не давайте себя убеждать двум хамам с длинными языками!

Юдефельдт вздыхает и душит в кулаке воображаемого змея:

— Не они убедили меня, господин фон Вольбек… Вы дали нам обещание.

— Слово его милости Франца фон Вальдека!

— Но эти… хамы, как вы их назвали, предлагают мир без присутствия в городе вооруженных наемников, а это предложение стоит принять во внимание.

Фон Мерфельд срывается:

— Не собираетесь же вы поверить этим кускам дерьма?!

— Я пока еще бургомистр этого города. И должен заботиться об интересах всех его жителей. Нам известно, что католики получили приказ вывесить гирлянды на дверях своих домов. Почему, господа, можете мне это объяснить? В нашем соглашении об этом не было ни слова…