Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Помню! – Мистина ухмыльнулся: – Меня для того и послали, чтобы я тебе об этом рассказал. Но я ведь тебя ни в чем не обманул. Эти земли и сейчас подчинены нам… то есть Ингвару.

– Это он обманул меня! Когда мой сын родился, эти земли принадлежали ему! А теперь он вот-вот их лишится! А разве он в чем виноват? Разве это он провалил начало похода и был вынужден… раздавать свои земли, чтобы купить себе эту…

– Ну ладно тебе, может, там еще девка будет… – утешал ее Мистина.

Его собственные надежды на законного сына жена поневоле обманула уже дважды, приходилось отложить их «до нового брюха».

Пользуясь тем, что в избе кроме них только Совка, Мистина обхватил возмущенную Эльгу, прижал к стене и стал целовать в шею.

– Пусти! – Она сердилась и не была расположена к нежностям.

– Я скоро из Киева уйду. Надолго.

– Куда? – Эльга уперлась руками в его грудь и подняла голову.

– Туда! К уличам. Дань собирать. И с Ильбугой надо повидаться – братец его у меня так и сидит, надоел, рожа хомячья.

– Толку с него, раззявы! – Сейчас Эльга сердилась и на Едигара тоже. – Коли была ему эта кареглазая обещана, чего же тянул, не взял ее? Он свою долю просвистел, а мой сын теперь в убытке!

– Может, еще подобреет наша доля! – Мистина взял Эльгу за плечи, прислонил к стене и, опустив лицо к ее лицу, взглянул ей в глаза своими бесстыжими и веселыми глазами. – Ингвар сам хочет темирбаев с собой на греков звать – вот мы Едигарову чадь и позовем. А как придет черед с ним расплачиваться… У нас ведь есть кое-что, чего он спит и видит заполучить…

– О-о… – Изумленная Эльга втянула воздух ртом. – Ты придумал…

Мистина наклонился и жадным поцелуем зажал ей рот, будто только и хотел, что помешать проговориться…

Ростислава на свой лад утешала Эльгу: каждая третья-четвертая баба родинами помирает, а у иной из семи-восьми чад одно-два подрастет… Ута, в свой черед, склоняла сестру к тому, чтобы вернуться к мужу и сновь попытаться самой родить ему другое дитя. Но об этом Эльга даже думать не хотела и поспешила уехать в Вышгород. Чего доброго, Ингвар на радостях вообразит, будто она готова удовольствоваться половиной мужа и у него теперь будет две жены одновременно.

А ей самой было тягостно жить на Олеговом дворе и всякий день видеть и Мистину, и Ингвара разом. Она не могла тайком принимать у себя Мистину, когда все гриди дома и за каждым шагом наблюдают десятки глаз. Но постоянное его присутствие томило и искушало ее, это томление шептало: никто не узнает, да разве кто посмеет на вас подумать… А и подумают – побоятся сказать… Страсть делает людей глупцами: сама она во всем мире видит только себя и внушает убеждение, будто остальной мир так же слеп. Но здравый рассудок в Эльге был достаточно силен, чтобы подсказать: лучше тосковать одной в Вышгороде, чем трепетать от каждого взгляда на это лицо и ставить под угрозу все свое будущее. И своего сына. Потому что теперь, когда болгарыня – царского рода! – вот-вот родит Ингвару сына, что помешает ему объявить, что-де у Эльги ребенок не от него? Ведь еще перед их свадьбой по Киеву ходили слухи, будто Свенельдич забрался под подол к невесте раньше жениха! Тогда слухи удалось замять – весьма жестким способом, – но сейчас дай только повод, и они вспыхнут вновь. И сожгут дотла всех причастных.

– И тебе перед ним не стыдно? – лишь однажды шепнула она, поглядев, как на пиру по случаю провозглашения Грозничара князем черниговским Мистина и Ингвар хохочут, на ходу сочиняя очень, очень корявые стихи для прославления себя и своих оружников. И что-то про то, как цесарь Роман пошел в отхожее место и застрял в отверстии…

И подумала – сейчас Мистина снова скажет: «Он мне должен».

– Нет, – весело ответил тот. – Я у него забрал кое-что очень дорогое, но как подумаю, что я ему оставил…

И показал глазами на Грозничара и Хельги, напоминая о зимних событиях. То, что он отнял бы у Ингвара, вздумай тогда пойти у них на поводу, было дороже, чем три жены самой несравненной красоты…

Сразу после этого празднества княгиня отбыла в Вышгород. Хельги Красный тоже собрался в дорогу: на том же пиру он объявил, что поедет в Корчев, в хазарскую часть Таврии, где до сих пор оставалась его жена Пестрянка с маленьким сыном. Их обоих он не видел уже почти год и даже не знал, найдет ли живыми…

Эта новость Ингвара весьма порадовала: он сам вновь собирался уезжать и предпочел не оставлять Хельги вблизи киевского стола. Лето не обещало ему отдыха после проведенной в разъездах зимы. Не всякий смерд, гнущий спину на полях, живет такой беспокойной и утомительной жизнью, как князь киевский. И уж тем более не сулили покоя ближайшие несколько лет – пока предстояла борьба за договор с греками. За зиму Ингвар достиг крайних северных пределов своей земли, а теперь его путь лежал на другой край света – снова к Греческое морю, к устьям Днестра и Буга, к покоренным еще в ранней юности уличам. До того они платили дань царю болгарскому, чьим родичем теперь Ингвар стал. А между землями уличей и древлян кочевало колено Явдиертим – одно из трех племен, что считались среди восьми печенежских колен наиболее сильными и благородными…

Отъезд князя с дружиной стал для стольного города большим событием. Эльга вернулась накануне – не пробыв в Вышгороде и двух недель. Везти с собой Огняну-Марию, которой оставалось до родов около месяца, было, конечно, нельзя, и на это время Ингвар собирался оставить ее в Витичеве. Эльгу решение радовало. Видеть болгарыню или хотя бы знать, что та где-то рядом, ей и сейчас было тошно. А если та – ну вдруг – и впрямь помрет родами, то, случись это в Киеве, княгине не избежать сплетен и облыжных обвинений. Люди ведь охотно верят, что другие совершили все те подлости, какие они сами совершили бы на их месте.