Табал - Андрей Евгеньевич Корбут

Когда молочный брат нашел его, Арад-бел-ит сидел в полутемной комнате, отказавшись от света и огня, выкладывая на небольшом столике замысловатое панно из перстней и драгоценностей.

— Арад… Боги еще могут проявить к нему милосердие, — тихо сказал единственный друг.

Царевич ответил гораздо спокойнее, чем можно было ожидать в подобной ситуации:

— Ты же не веришь в проклятие богов, Набу? Я — не верю. Зато я твердо знаю, что у меня есть пять здоровых дочерей, но каждый раз, когда мне обещают сына, что-то идет не так. За все девять месяцев Закуту не предприняла ни одной попытки помешать беременности моей жены…

— Мы хорошо ее охраняли, — несмело сказал Набу.

— Недостаточно хорошо, — оборвал его царевич. — Недостаточно. Закуту могла быть спокойна только в одном случае: она знала, что ребенок родится слабым и болезненным. Откуда ей знать об этом? Кто внушил ей такую уверенность?

Набу-шур-уцур был убежден, что его молочный брат ошибается, но сказать об этом сейчас не решился. Пусть уж лучше думает, что это не боги, а враги ополчились против него.

Арад-бел-ит подозвал Набу к столику.

— Что ты видишь?

— Твои драгоценности, мой дорогой брат. Перстни, браслеты, серьги…

— И у каждого из них своя история. Где-то — дорогие каменья, где-то — искусная работа, где-то — свои секреты. Например, что такого особенного в этой золотой цепи?.. Возьми ее в руки. Подойди к свету; где здесь замок? Отыщешь его?

Набу так и сделал, даже вынужден был зажечь светильник, но так и не нашел способа разомкнуть цепь.

— Его здесь нет? — предположил он.

— Есть. Но мастер обещал мне, что ничего не будет видно. И он сдержал слово.

После этих слов Арад-бел-ит отобрал у Набу цепь, быстро провел по ней пальцами и вдруг, словно по волшебству, разомкнул ее.

— Тебе напомнить, как мы выиграли битву за Вавилон? Ни отец, ни вся его армия ничего бы не сделали, не останови мы Элам. Но, как в случае с этой цепью, никто так и не заметил подвоха. Для всех, кроме нас с тобой, да еще Ашшуррисау с его подручными, царь Элама заболел неизлечимой болезнью, не позволившей ему вовремя прийти на помощь своим союзникам.

— И тогда нам помог советом Набу-аххе-риб…

— А на чьей он сейчас стороне?

— Я все понял, мой господин. Я докопаюсь до истины.

— Докопайся, мой дорогой Набу. Докопайся. Я не знаю, как они это сделали, но знаю, кто в этом замешан, и то, что подобные дела не совершаются в одиночку. В Эламе у нас был Ашшуррисау. Значит, кто-то есть и у них, тот, кто сделал всю грязную работу. Найди их… и клянусь богами, я убью всех, кто причастен к гибели моего сына.

Младенец прожил всего пару часов и умер еще до полуночи.

Наутро по всей Ассирии был объявлен траур.

* * *

Ерена взяли без лишнего шума, чтобы не привлекать внимания к царскому писцу. Произошло это еще осенью, через два дня после того, как стража оцепила усадьбу Мар-Зайи, помешав замыслам Син-аххе-риба встретиться с Марганитой.

Приказчик отправился в Ниневию за продуктами для кухни, за какой-то мелочью по хозяйству, а также за рабами. Люди Бальтазара проследили за ним от самой усадьбы до рынка, где и взяли под стражу. Нинурта подошел сзади, ударил негодяя по затылку рукоятью меча, двое стражников тут же подхватили падающее тело под руки и поволокли к стоявшей неподалеку повозке. Посреди толпы, всеобщей толкотни и неразберихи никто ничего и не заметил.

Для того чтобы выбить признание, пыток не понадобилось, всего-то и надо было: подвесить арестованного на дыбе и спросить, в чем таком он замешан.

Ерен, плача и умоляя пощадить ему жизнь, рассказал обо всех своих преступлениях в мельчайших подробностях: как убивал мужчин и женщин, стариков и младенцев, спящих и беззащитных, хозяев, слуг, рабов; сколько забрал золота и серебра, куда его потратил, что замышлял, кого брал в сообщники. Оказалось, он занимался этим больше пяти лет, сначала подстерегал на дорогах одиноких путников, потом принялся охотиться на хозяйства, где было мало слуг и рабов, чтобы не встретить серьезного сопротивления, а когда поступил на службу к Мар-Зайе, обзавелся собственными подручными. Сначала у него был киммериец, затем появился Хатрас.

Когда посчитали, получилось, что за все время Ерен и его помощники убили больше ста человек.

Говорил преступник так охотно, так долго, что о Хатрасе, который сидел в одной с ним яме, никто ни разу и не вспомнил. Раб он и есть раб. Тем более, что убить его можно было в любой момент без суда и следствия.

Через месяц после начала допросов, когда Ерену уже больше не о чем было говорить, выяснилось, что у него есть сведения государственной важности, которые пленник готов сообщить, если ему сохранят жизнь.

Бальтазар, присутствовавший при этом, криво усмехнулся; приказал развести огонь, принести медный казан и опустить туда живую крысу.

— Я привяжу его к твоему животу, а из тебя сделаю вертел, — продолжая иронично улыбаться, пригрозил стражник. — Ты когда-нибудь видел, как крыса прогрызает в человеке дыру размером в кулак, чтобы спастись от смерти, оказавшись в ловушке?

Ерен тут же сдался и рассказал о принцессе Тиль-Гаримму, долгое время находившейся в усадьбе Мар-Зайи, ее братьях, а также о том, что писец не хочет отдавать ее царю, потому что сам в нее влюблен.

Бальтазар, поразмыслив, согласился с тем, что эти сведения представляют государственную важность, и, чтобы избежать дальнейшей утечки, приказал вырвать преступнику язык.

В первых числах месяца тебет Ерена, сильно исхудавшего, оборванного, но без следов серьезных пыток, вывели в сопровождении стражников на рыночную площадь Ниневии. Глашатай зачитал обвинения и приговор суда. Толпа стал напирать: каждый хотел поближе рассмотреть казнь. Преступник побледнел и упал на колени. Палач подхватил его под руки, выволок на помост на всеобщее обозрение, затем поднял огромный топор и одним ударом отсек Ерену сначала правую руку по локоть, затем левую, а потом и голову. Народ ликовал.

Бальтазар о принцессе из Тиль-Гаримму доложил, но о чувствах писца к ней умолчал: и потому, что не видел здесь злого умысла, и потому, что сам с некоторых пор стал иначе относиться к подобным вещам — более трепетно, что ли, а может быть, и по другой причине, известной только ему одному.

Через месяц после казни Ерена Бальтазар похоронил свою жену. На поминках он не плакал, сторонился детей, хотел при всех сказать о ней что-то доброе, хорошее, но в горле встал ком. Мужчина с трудом дождался, пока