Красная Борода - Сюгоро Ямамото

—  Кота! — закричала она вне себя от охватившего ее ужаса. — Кота-а...

Она заметила его не там, где предполагала, а значи­тельно ближе к устью Канды. Он лежал на спине, повернув­шись к ней лицом.

—  О-Сэн! — донеслось до нее издалека. И еще раз — едва слышно: — О-Сэ-эн...

В следующий миг Кота исчез под водой.

В полной растерянности О-Сэн еще долго, бесконечно долго смотрела на реку, на то место, где в последний раз видела Коту. Ее заставил очнуться громкий плач младенца, которого она инстинктивно прижимала к груди.    

Часть вторая

Сильный ветер со свистом про­носился сквозь обгоревшие дочерна ветви деревьев. Он швырял в лицо горсти снежной крупы, больно жалившей кожу. Город лежал в развалинах. Деревянные крыши домов сгорели, стены обвалились. Кое-где уцелевшие за камен­ными оградами амбары, зияя дырами сорванных дверей, усугубляли страшную картину всеобщего разрушения. При ясной погоде, наверное, можно было бы единым взглядом окинуть пространство от Суругадай до Юсимы, от Хонго до Уэно, превратившееся в выжженную равнину с черневшими там и сям остовами домов. Между ними причудливо извива­лась улица, казавшаяся непроходимой из-за валявшегося на ней домашнего скарба, обгорелых досок и стропил. По ули­це, с трудом передвигая ноги, плелись люди — белые от обсыпавшей их снежной крупы. Ледяной ветер пронизывал до костей. Узкая цепочка погорельцев протянулась от моста Асакуса до района Каяба. Кое-кто укрывался от ветра и снега зонтами или накидками, остальные шли, накрыв головы циновками либо кусками материи. Муж­чины и женщины, старики и дети брели, низко согнувшись, словно некая сила пригибала их к земле, не позволяя выпря­миться. Многие шли босиком, дрожа как в лихорадке. У них не было даже сил, чтобы стряхнуть с головы и плеч снеж­ную крупу. Все двигались в каком-то жутком молчании, изредка нарушаемом плачем детей, словно выражавшим молчаливый, страдальческий вопль всей толпы. Не слышно было ни увещевающих голосов родителей, ни окриков...

Не сознавая того, что творилось вокруг, О-Сэн без вся­кой цели брела по улице, останавливалась вместе с осталь­ными, шла дальше, когда толпа вновь приходила в движе­ние. Если младенец начинал хныкать, она бессознательно прижимала его к себе, плотнее укутывала и, погладив по щеке, рассеянно продолжала свой путь, уставившись бес­смысленным взором в спину идущего впереди. Иногда на короткий миг О-Сэн начинала воспринимать окружающее, ее тело пронзала судорога, взгляд становился осмыслен­ным, но вслед за этим она снова погружалась в состояние полного безразличия и машинально шла вслед за толпой. В те короткие минуты просветления перед глазами О-Сэн вспыхивали обрывки странных образов и воспоминаний: языки пламени, какие однажды она видела на изображающей ад картине в храме Сэнсодзи; женщина с развева­ющимися волосами, от которых сыпались голубые искры, бросается в пламя пожара; обжигающий горло порыв ветра окутывает все вокруг клубами едкого дыма; неправдопо­добно спокойное лицо спящего дедушки и этот страдающий голос, взывающий к ней сквозь завывание ветра и жаркие языки пламени: «О-Сэн, ты даже не представляешь себе, как я мучился, как страдал...»

Девушка бессмысленно улыбалась и поднимала глаза к небу, словно хотела разглядеть в нем того, кто произнес эти слова. Потом ее лицо искажала страдальческая гримаса, она закрывала глаза и качала головой, пытаясь отогнать это невесть откуда возникшее наваждение. Младенец начи­нал плакать, чмокал своими маленькими губками, прося грудь. О-Сэн механически гладила его по щекам, подстав­ляя ему вместо груди свой язык. Младенец с удивительной силой приникал к нему губами, потом, обнаружив обман, отстранялся и плакал пуще прежнего.

—  Ты бы ему грудь дала, — ворчливо пробормотала шедшая рядом старуха. — Если молока нет, он бы от одного запаха успокоился.

— Похоже, у нее с головой не все в порядке, — вторила ей другая женщина. — Ее бы надо отвести к Кандзю, в ту хижину под соломенной крышей. А то ведь молчит, как немая, и даже пеленки не умеет сменить — не то что покор­мить младенца.

—  Бедняжка умом тронулась, а ведь совсем еще моло­денькая: по виду лет шестнадцать, семнадцать — не больше.

— Годы здесь ни при чем! Это же надо! Женщина, испы­тавшая муки рождения, не способна покормить младенца — такому не позавидуешь.

Трудно сказать, доходили ли до ее сознания эти разгово­ры. Она лишь тихо укачивала плачущего младенца, устре­мив в пространство ничего не видящий взгляд. Толпа мед­ленно продвигалась вперед к огороженной навесом хижине, где бесплатно раздавали погорельцам кашу.

Вокруг сновали люди, слышалось монотонное гудение голосов, то и дело прерываемое громкими криками и руганью. Дым от костра и белый пар, струившийся над кот­лом с кашей, то вздымались вверх, то прижимались к земле, окутывая стоявших в очереди людей. К толпе подошел мужчина в накидке и соломенной шляпе с большими поля­ми. Из-под крышки кастрюли, которую он нес на ремне, поднимался аппетитный парок. Внимательно оглядев стояв­ших в очереди погорельцев, он заметил О-Сэн.

—  Ты опять здесь? — прикрикнул он. — Я ведь сказал тебе: сиди дома, не то младенца простудишь. Уходи-ка отсюда — и поскорее.

—  Господин Кандзю, спасибо вам! — воскликнула одна из женщин. — Вы и госпожа О-Цунэ так много делаете для погорельцев.

—  О чем вы говорите — это мой долг, — буркнул в ответ мужчина в соломенной шляпе и, ухватив О-Сэн за руку, выбрался из толпы. — Отправляйся домой, — повто­рил он.

Девушка послушно двинулась вперед.

Тем временем Кандзю, время от времени перекладывая ремень с кастрюлей из одной руки в другую, обогнул толпу и зашагал по белой от снега дороге в сторону квартала Хэйэмон. Он и не заметил, как О-Сэн последовала за ним. Здесь пожар особенно потрудился: все дома сгорели дотла, на дороге валялись обгорелые балки да обрывки материи. Однако на берегу реки, на площадке у склада, принадлежав­шего оптовому лесоторговцу Кадзихэю, царило оживление. У него сохранилось порядочно досок и бревен, которые в ночь перед пожаром не успели выгрузить с судна на берег, и вот уже несколько дней там кипела работа — визжали пилы, вжикали, завивая стружку, рубанки. Плотники трудились вовсю — ставили дома. Правда, походили они больше на лачуги — дощатые стены да соломенные крыши, но для временного жилья годились. Деловитые торговцы открыли поблизости харчевни, где торговали сакэ, закус­ками и лапшой из гречневой муки, и уже по окрестностям разносились пьяные голоса. Там же находилась и лачуга, принадлежавшая Кандзю. Она была кое-как сколочена из старых досок и угрожающе клонилась набок — сразу видно, что строил ее не профессиональный плотник. К лачуге при­мыкала обширная кладовка, набитая пустыми мешками, старыми циновками и прочей рухлядью. Кандзю отворил скрипучую дверь и, подтолкнув вперед О-Сэн, вошел сле­дом. Лучи солнца, проникавшие через небольшое окошко, заклеенное промасленной бумагой, тускло освещали малю­сенькую комнату. Вся ее обстановка состояла из жаровни с углями, полки, на которой стояли выщербленные пиалы и чайник, а также стареньких двустворчатых ширм. В углу были аккуратно сложены постельные принадлежности и тростниковые циновки. Несмотря на тесноту, в комнате было уютно и чисто.

— Эй, О-Цунэ, вот и я, — сказал Кандзю, снимая шляпу и накидку. — Холод-то какой, я промерз до костей.

—  Сейчас принесу горячей воды, — откликнулась из кухни жена.

Она раздвинула сёдзи и внесла в комнату бадейку, от которой поднимался пар. О-Цунэ была полной женщиной небольшого роста с круглым румяным лицом, на котором лучились добрые глаза. Волосы ее были собраны в незатей­ливую прическу, но уложены тщательно — волосок к волоску. На шее висело белоснежное полотенце. Весь ее облик свидетельствовал об удивительной чистоплотности, живом и отзывчивом характере.

— Опять в такую холодину стояла в очереди за кашей, — пробормотал Кандзю, кивая в сторону О-Сэн, и с наслажде­нием опустил ноги в бадейку с горячей водой. — А ведь у нее даже плошки не было для каши. Просто стояла в очереди, не соображая зачем. Младенец плачет навзрыд, а она ника­кого внимания. Потом увязалась за мной — вот и привел.

—  Я ведь тебя посылала к Томосукэ за молоком. Где оно? А зонтик куда подевал? Промок весь с головы до ног.

—  Ладно, не ворчи. Зонтик, должно быть, оставил у Томосукэ. Чем болтать попусту, лучше бы накормила. Про­голодался я. Но прежде помоги согреться этой несчастной.

О-Цунэ окунула в остатки горячей воды полотенце, отжала его и, усадив О-Сэн на порог, стала тщательно обти­рать ее грязные, посиневшие от холода ноги.

Состояние, в которое впала О-Сэн, продолжалось довольно долго. Душевное расстрой­ство возникло, по-видимому, вследствие сильного шока. Обрывки пережитых ею испытаний временами, хотя и смутно, всплывали у нее в памяти, но то, что было до пожа­ра, она начисто позабыла. Гибель дедушки и кого-то еще представлялись ей событиями далекого прошлого, никак друг с другом не связанными. Новый отсчет времени для нее начался с жизни в лачуге, куда ее поселили вместе с другими погорельцами. Это было жалкое, продуваемое ветром строение, настолько набитое людьми, что было невоз­можно пошевелиться, чтобы не задеть кого-то. Плач мла­денца всех раздражал, и ее сгоняли с одного места на дру­гое, пока не загнали в самый дальний темный угол. Она не умела обращаться с ребенком, не знала, как его успокоить, лишь укачивала, гладила по щекам — и только. Одна из женщин давала ему грудь, другая — делилась запасом пеле­нок и помогала их менять. О-Сэн прожила в лачуге несколько дней, потом ее выгнали. Тогда-то и обратил на нее внимание Кандзю и приютил у себя.