Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Да, и это еще, – горестно вздохнул Феофилакт. – Будто мне с Хрисолитой заботы мало! Тут еще Воздвиженье, и еще василевс… Это же он меня к тебе прислал. И Стефан тоже.

– Вот как? – Патрикий встрепенулся. – Роман август передал мне свою волю?

А он-то уж было подумал, что патриарх приехал только душу излить.

– Он говорит, – Феофилакт бегло облизал сладкие пальцы и приложился к кубку, – надо уже что-то делать с этими проклятыми скифами, что засели в Никомедии. А то они, похоже, намерены там остаться зимовать.

– Господь Всемогущий, только не это! – взмолился Феофан, воздев сверкающие перстнями пухлые руки.

– Вот-вот! – Феофилакт торопливо откусил половину персика. Сок потек по его гладкому подбородку, закапал на зеленую шелковую мантию. – Надо как-то, с Божьей помощью, их оттуда выгнать. Он велел тебе подумать, не послать ли к ним послов.

– В Никомедию?

– Туда. Ведь этот дьявол, что там засел во дворце того тупицы, Стахия, говорит, он сын того их старого архонта Эльга, который при Льве и Александре крокодил…

– Где крокодил? – изумился Феофан.

– Приходил! – Феофилакт проглотил то, что было во рту. – Сюда приходил, говорю!

– Прости, я стал плохо слышать. Видно, к старости… Да, – кивнул Феофан, – тот архонт, что в Никомедии, говорит, что он племянник по брату того Эльга и старший в своем поколении. Поэтому носит то же имя – Эльг. У этих скифов, то есть росов, считается очень важным, чтобы имя прежнего вождя носил только его законный наследник и больше никто. Наверное, после смерти того прежнего Эльга этот – единственный Эльг в Росии.

Благодаря гражданам Никомедии, что уже больше месяца жили под властью скифского архонта, протовестиарий знал о пришельцах настолько много, насколько это возможно для того, кто не встречался с ними лицом к лицу. Не считая битвы в Босфоре, конечно.

– Константину расскажи – пусть к себе в книги запишет, – хмыкнул Феофилакт, подшучивая над привычками зятя скрываться от жизни в ученых трудах. – И что – те беглые девки все еще со скифами? – Патриарх с презрением выпятил губу.

– Вероятно, да. – Феофан поднес ко рту руку с перстнями, пряча усмешку. – Поскольку понятие о добродетели варварам неведомо…

– Да поразит их Господь! – Феофилакт с негодованием взмахнул рукой, взглянул на нее и слизнул пятно от меда с края ладони. – Я тут подумал – это были мои женщины, они ведь были монахинями, хоть и очень плохими! А этот проклятый скиф украл их у меня! И теперь развратничает с ними в Никомедии, пьет Стахиево вино, а его мерзавцы обчищают округу по всему Никомедийскому заливу! А к тому же он еще выпустил из тюрьмы проклятого Созонта, этого самозваного епископа, и слависиане[212] смеются надо мной. Из-за него я себя чувствую дураком! Как обманутый муж!

– Не говори так, отец мой, это уж совсем не пристало… – пытался унять его Феофан, мысленно, однако, оценив сравнение.

– А ты из-за него третий месяц в Неории ночуешь!

– Это почти верно, – вздохнул Феофан.

– Не пора ли нам покончить с этим беспокойством? А девок гулящих пусть забирает с собой в ад, мне они не нужны! Пусть их там всех вместе черти жарят!

Патриарх выразился грубее, и Феофан беспокойно сглотнул, радуясь, что в его доме их не может слышать никто лишний. Вероятно, Феофилакт потому и оказал ему честь своим посещением, что желал поговорить свободно.

– Что нам за дело до их грехов? – Феофан попытался отвлечь мысли патриарха. – Это же варвары, а те женщины мало чем их лучше. Поместив их в монастырь и дав возможность спасти душу, ты сделал все, чтобы вернуть их самих на путь добродетели, а их души – Богу, но дьявол в них оказался сильнее. Так что они пошли путем, который сами себе выбрали.

– И среди них те две, до которых весьма охоч был мой брат Стефан! Его от злости корежит, как он об этом вспоминает!

– Тише, отец мой! – взмолился Феофан и даже скривил свое пухлое лицо от досады.

Ну да, все знают: весьма высокопоставленные люди порой посещали монастырь Марии Магдалины, и вовсе не для того, чтобы павечерия слушать. Однако благоразумным людям ни к чему упоминать о таких вещах – пусть и с надежными собеседниками.

Но только патриарх благоразумием не отличался.

– Эти девки его, Эльга, научили изображать василевса! – горячо продолжал он. – Ты сам слышал: он принуждает тамошних динатов отдавать ему поклонение, как помазаннику Божию! Он спит с девкой, с какой спал василевс, и заставляет людей падать ниц перед ним, как перед василевсом! А та девка сидит с ним рядом, разряженная, как царица, и он принуждает честных людей кланяться ей и подносить дары! Прямо как новая Феодора!

– Рассказывают и такое. – Феофан усмехнулся. – Ну что же, если никомедийцы выказали себя такими дураками и не сумели отличить скифов от стратиотов Стахия и сами впустили их в свой город… Хотя, разумеется, требовать себе царских почестей – это ужасное кощунство! – Опомнившись, он сделал суровое лицо.

– Сколько же можно такое терпеть! Стефан уже сам готов взять тагму и идти туда к нему!

– А вот это уже совсем неразумно! – Феофан нахмурился. – У Зенона семь сотен человек, а у Эльга – две тысячи. Да еще слависиане выступают на их стороне, поскольку он освободил из тюрьмы их самозваного епископа…

– Вот и отец сказал, чтобы Стефан не вел себя как дурак. Но тут дело непростое. Пора уже что-то решать. Послушай меня. Во дворце идут разговоры. – Патриарх сурово нахмурился. – Мне братья рассказали. Люди болтают, что-де Феофан себя вообразил самим Велизарием[213], три месяца уже числится архонтом меры, деньги получает, а ничего не делает.

– Это кто же так говорит? – улыбаясь, прищурился Феофан.

Злословие ему, как и всякому достигшему успеха в службе, было не в новинку.

– Горгоний говорит, Наркисс… Я тебе скажу, это все от Селевкия и Матфея ползет! – Патриарх наклонился ближе к собеседнику. – Они тогда были против того, чтобы давать скифам сражение в Босфоре, а мы с тобой одолели, василевс прислушался к нам, и мы оказались правы, вот они с тех пор желчью исходят и пытаются дерьмом замазать нас и наше решение! Но и василевс недоволен, что с этим Эльгом уже два месяца никто ничего не может сделать.

– Но терпение Господне имеет меру, и вскоре она переполнится.

– Пора уже. Их архонта Ингера мы разбили, – Феофилакт рукавом черной шелковой рясы стер персиковый