Варфоломеевская ночь - Владимир Москалев

— В таком случае я прикажу вас убить, — твердым голосом ответил король, — ибо ваша жизнь мне отныне не нужна.

— Вы можете сделать это, когда вам вздумается, государь, — сказал Лесдигьер, — но от убеждений я не откажусь. А чтобы вы не думали, что я окажу сопротивление, вот вам моя шпага, мне она больше не понадобится.

И он протянул оружие королю.

— Вот настоящий рыцарь! — воскликнул Карл и, подойдя к Лесдигьеру, хлопнул его по плечу. — За одного такого я, не колеблясь, отдал бы десяток! Тебе повезло, Наварра, с такими людьми ты не пропадешь! Сотую долю бы вашей самоотверженности и благородства каждому из моих придворных, сударь, и королю Франции завидовала бы вся Европа. Оставьте себе шпагу, Лесдигьер, она вам нужнее, чем мне, клянусь честью, и сегодня же утром она сослужит вам хорошую службу. Что касается ваших слов, то иных я и не ожидал услышать. Я ведь знаю, что вы с королевой Наваррской любили друг друга и никогда не предадите ее, пусть даже мертвую, и не нарушите клятв. Я решил убедиться в этом еще раз и рад, что не обманулся в ожиданиях.

— Благодарю вас за теплые слова, государь, — ответил Лесдигьер.

— Что касается вас, Матиньон, — повернулся король к спутнику Лесдигьера, который все это время мучительно соображал, какие же санкции применит Карл IX именно к нему, — то я оставляю вам жизнь в память о Людовике Кон-де. Он хоть и был мятежником и частенько восставал против власти короля, но слыл веселым и добродушным человеком, которого любил я. И почему так выходит, — внезапно пожал плечами Карл, — что если кого-то люблю я, значит, его обязательно будет ненавидеть мой брат Анжу, и наоборот. Нет, действительно, я и в самом деле терпеть не могу ни дю Гаста, ни Монлюка, в которых влюблен Анжу.

— Наверное, это потому, сир, — ответил Матиньон, — что у вас с братом разные представления о справедливости, честности и чести, а также о лицемерии и вероломстве.

— Но-но! — прикрикнул на него король. — Как вы смеете оскорблять особу королевской крови, сударь, да еще в присутствии его брата!

— Сир, прошу простить меня, — ответил Матиньон, — но я сказал только то, что думаю сам и что известно всем.

— А впрочем, вы правы, — тут же согласился король и махнул рукой, — я и сам скажу, что Анжу порядочный негодяй, и потому я его не люблю… да еще шепчется с королевой за моей спиной и неё против меня! Ну да бог с ним, речь сейчас не о нем. Я дарю вам жизнь, мсье, потому что вы верно служили принцу королевской крови, моему дяде, были его самым близким другом и так лес верно служите теперь его сыну, хотя вполне могли бы сейчас находиться где-нибудь на юге страны и наслаждаться любовью госпожи Д'Этамп. Больше всего на свете я ценю дружбу и преданность, к тому же хорошо знаю, что как королю Наваррскому не обойтись без услуг Лесдигьера, так принцу Конде не обойтись без верного Матиньона. А посему я объявляю вам обоим, что вы свободны и с этой минуты вольны делать все, что захотите, кроме одного: служить своим господам.

Все четверо переглянулись, явно не понимая вывода, сделанного столь неожиданно Карлом.

— Как! Вы лишаете нас и этих двух последних дворян! — воскликнул Генрих Наваррский. — Но вы же сами только что сказали, что преданнее слуг нам не найти!

— Вот именно, — ответил король, — это лучшие из лучших. А взамен я дам вам других.

— А эти?

— Они тотчас же покинут Лувр и уберутся из Парижа восвояси, хотя черт меня подери, если я понимаю, как им удастся выбраться живыми. Но это уже их дело.

— Но почему? — спросил Конде. — Разве им здесь грозит опасность, ведь они под защитой короля!

— На сей час — да! Но кто знает, что может случиться с ними впоследствии: через час, два, днем или вечером? Не буду же я все время охранять их! Или вы. Едва им захочется куда-то выйти, как на них набросятся разъяренные католики и с криками «Смерть еретикам!» прикончат одного и другого. Кто может быть уверен, что я в это время окажусь рядом? Больше их не спасет никто, тем более их господа, жизнь которых у самих висит на волоске. А потому говорю вам: бегите отсюда, спасайте ваши драгоценные жизни, которые нужны вам самим, вашим господам и Франции.

— Король прав, — произнес Генрих Наваррский, подходя к Лесдигьеру, — и если действительно все так и обстоит, то мы оказались пленниками в его доме, а пленным, как известно, слуги без надобности. Спасайте себя, как сможете, и да будет с вами Бог. Пройдет время, и мы снова встретимся, но тогда уже не будет войны, и вы выполните до конца клятву, которую дали моей матери и которую сейчас вынуждены нарушить в силу не зависящих от вас обстоятельств. Я освобождаю вас от нее до того дня, когда вашей жизни уже не будет угрожать опасность и когда вы понадобитесь мне.

— То же скажу и я вам, Матиньон, — произнес Конде. — А когда волнения улягутся, я сумею найти вас и, смею вас уверить, у меня не будет друга вернее, чем вы. Прощайте, Матиньон, и вы, Лесдигьер! О нас позаботится король, а о вас — Господь. Уповайте на его милосердие, и да не оставит он вас благодеянием и убережет от несчастья своей десницей.

— Как же мы выйдем отсюда, — спросил Лесдигьер, — если кругом убивают наших братьев? О бог мой!.. Шомберг!!! — он повернулся к Матиньону. — Ведь они убьют Шомберга!

— Ты прав! Нам надо немедленно же идти спасать его!

— Это еще кто? — спросил король.

— Наш друг, сир. Он был когда-то католиком и служил коннетаблю Монморанси, но с тех пор как познакомился с подлостью и лицемерием, представленными в лице герцога Анжуйского, да простит мне эти слова ваше величество, он переменил веру и сделался гугенотом.

— Что ж, выручайте приятеля, и да поможет вам Христос. Признаться, я на свой страх и риск уже подумывал оставить вас здесь и запереть вместе с королем Наваррским и принцем, но теперь вижу, что вас не удержать. Я попробую позвать гасконцев, они католики и сумеют провести вас через замковые ворота.

И он собрался уже отдать приказание Крийону, стоявшему возле дверей, как вдруг они раскрылись, и в комнату вошла супруга Карла, габсбургская принцесса Елизавета в сопровождении фрейлин. Лицо ее было бледно, губы тряслись, дрожали руки, в которых она теребила платок.

— Государь! Что же это происходит во дворце?! Убивают людей, а вы ничего не предпринимаете!

Король лишь отмахнулся, как от назойливой мухи:

— Ах, оставьте, мадам, только ваших причитаний мне недоставало.

— Да неужели вы не можете прекратить эти зверства, ведь убивают беззащитных людей!

— Не могу, мадам.

— Но почему?

— Потому что я сам отдал такой приказ.

— Вы?!

— Да, я. Сегодня происходит очистка нации от скверны, сегодня вырезают опухоль, назревшую внутри государства, удаляют гнилостные члены, которые могут заразить весь организм.

— Я вас не понимаю, — пролепетала Елизавета, с ужасом глядя на супруга.

— Гугеноты — вот название болезни, мадам. А сейчас ступайте к себе, и молитесь о спасении душ убиенных, если только это вас заботит.

И он дал знак ее фрейлинам — иностранным девицам, приехавшим с ней. Они окружили Елизавету, и все вместе вышли, провожаемые хмурым взглядом короля.

К неудовольствию Карла, его супруга сочувствовала реформатам.

Едва они удалились, как сквозь раскрытые двери вбежала Марго, а следом — нет, не вбежали, а ввалились — два гугенота, все в крови с головы до ног, с резаными и колотыми ранами на теле.

— Д'Арманьяк! — воскликнул Генрих Наваррский.

— Миоссен! — изумился Конде.

— Король, брат мой! — вскричала Марго. — Сжальтесь над этими двумя, если это в вашей власти! Они бросились к моим ногам, умоляя спасти их жизни! Я не могла позволить растерзать их тела на моих глазах и остановила банду убийц, закрыв несчастных собою. Меня назвали королевой еретиков и попробовали отобрать у меня свои жертвы, но вмешался Клермон-Тайар, с его помощью я и добралась сюда, скользя в крови и перешагивая через трупы, которыми устланы коридоры Лувра.

— Кто посмел попытаться коснуться тела сестры короля Франции?! — заорал Карл, и глаза его налились кровью. — Кто?! Назови мне имена!

— Одним из них был Морвель, других я не знаю.

— А, наемный убийца королей! Мало того, что он не сумел подстрелить адмирала, так посмел еще и ослушаться приказаний моей сестры! Я прикажу повесить мерзавца, какие бы подвиги во славу веры он ни совершил нынешней ночью!

Д'Арманьяк и Миоссен бросились к королю Наваррскому и упали к его ногам:

— Сир! Убивают наших братьев! Везде и повсюду трупы, кровь льется ручьями, течет по этажам и лестницам и стекает во двор! Убивают даже женщин! Правосудия, государь! — теперь они повернулись к Карлу.

— Оно в руках господа, — ответил король и перекрестился. — Не надо было устраивать заговоров против короля и никто бы вас не тронул.