Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Соня сняла туфли, тонкие, как паутинка, штаны и украшенный блестками бюстгальтер и уселась перед зеркалом, чтобы снять макияж. Она всегда делала это сразу после выступления — косметика вредила коже. Она обратила внимание на то, что ее лицо и шея снова слегка пополнели. Надо есть поменьше шоколада. Ведь она уже в том возрасте, когда женщины начинают толстеть. А возраст — это секрет, который нельзя доверить публике. Ей уже столько же лет, сколько было ее отцу, когда он умер… Отец…

Ее отец был самонадеян: его достижения никогда не поспевали за его амбициями. Соня спала со своими родителями на узкой кровати в комнатушке, которую они снимали в Каире. Она больше никогда не чувствовала себя такой защищенной, как тогда. Маленькая девочка, она сворачивалась клубочком, прижимаясь к широкой отцовской спине. Родной запах его тела так и не выветрился из памяти. Когда она засыпала, появлялся другой запах, который странно ее будоражил. Отец и мать начинали двигаться в темноте, лежа рядом, и Соня повторяла их движения. Пару раз мать замечала, что происходит, и тогда отец бил дочь. Когда это повторилось в третий раз, ее выгнали спать на пол. Оттуда она все равно слышала их, но не могла принять участие в их забавах — это было жестоким мучением. Девочка винила во всем свою мать. Она была уверена, что отец ничего не имеет против, ведь он знал, что она так делает. Лежа на полу, замерзшая, изгнанная, ловя каждый звук, она пыталась присоединиться к ним на расстоянии, но это не давало ни малейшего наслаждения. Да и ничего не давало, пока в ее жизни не появился Алекс Вульф…

Соня никогда не рассказывала Алексу о той узкой кровати в съемной комнате, но он каким-то неведомым образом понимал ее. У него имелся этот дар — распознавать глубинные желания людей, о которых они сами не подозревали. Он и та девушка, Фози, воссоздали для Сони сцену из детства, и давно утраченная способность получать удовольствие вернулась.

Она знала, что Вульф делает это не по доброте душевной. Ему свойственно использовать людей для своих целей, и теперь он хотел использовать ее, чтобы шпионить за англичанами. И она была готова делать все, чтобы насолить противным британцам, — только не ложиться с ними в постель…

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнула она.

Вошел один из официантов с запиской. Соня кивком выпроводила его и развернула записку. Сообщение было лаконичным: «Столик 41. Алекс».

Она смяла бумажку и кинула ее на пол. Значит, он кого-то нашел. Быстро же он! Снова почуял в ком-то слабину…

Соня хорошо понимала Вульфа — они были похожи. Она тоже использовала людей в своих целях, хотя и не так виртуозно, как он. Она собиралась использовать даже Алекса. У него есть воспитание, вкус, положение в обществе и деньги. Придет день, и он возьмет ее с собой в Берлин. Одно дело — быть звездой в Египте, другое дело — в Европе. Соня мечтала выступать перед старыми генералами аристократического вида и молодыми красавцами из штурмовых подразделений; ей хотелось соблазнять властных мужчин и миленьких белокожих девушек. Почему бы ей не стать королевой кабаре в Берлине? Вульфу же суждено сыграть роль пропуска в этот мир. Значит, она действительно хочет им воспользоваться.

«Наверное, такое редко бывает, — подумала она, — двое людей настолько близки и так мало друг друга любят».

А губы он ей отрежет, с него станется.

Соня содрогнулась, заставила себя не думать об этом и начала одеваться. Она облачилась в белое платье с широкими рукавами и низким вырезом. Декольте обнажало ее грудь, юбка плотно облегала бедра. К платью очень шли белые открытые туфли на высоком каблуке. По тяжелому золотому браслету — на каждое запястье, на шею — золотую цепочку с кулоном в форме слезы, уютно лежащим прямо в ложбинке… Англичанину должно понравиться. У них же такой грубый вкус…

Соня в последний раз взглянула в зеркало и вышла из гримерной.

Пока она двигалась по залу, в радиусе метра от нее повисало молчание. Как только она проходила мимо, посетители тут же принимались обсуждать ее. Соне казалось, что она невольно провоцирует всех присутствующих на ее изнасилование. На сцене этого чувства удавалось избежать: там невидимая стена отделяла ее от зрителей. Здесь же, внизу, каждый мог дотронуться до нее, именно этого всем и хотелось. Разумеется, никто не рискнет прикоснуться к ней, но сама мысль о возможности какого-либо физического контакта с окружающими ее пугала.

Она подошла к сорок первому столику, и оба мужчины встали ей навстречу.

Вульф сказал:

— Соня, дорогая, ты была прекрасна, как всегда.

Она кивком приняла комплимент.

— Позволь мне представить тебе майора Смита.

Соня пожала ему руку. Худой, без подбородка, со светлыми усами и противными костлявыми руками. Он смотрел на нее, как смотрят на экзотический десерт, который официант принес на тарелочке.

— Я очарован вами, — сказал майор.

Они сели. Вульф разлил шампанское.

— Ваш танец, мадемуазель… Превосходно, просто превосходно! Очень… артистично.

— Благодарю вас.

Он наклонился через стол и коснулся ее руки.

— Вы просто прелесть.

«А ты просто дурак», — подумала она и тут же поймала предостерегающий взгляд Вульфа: он всегда знает, что у нее на уме.

— Вы очень любезны, майор.

Соне казалось, что Вульф нервничает. Значит, он не уверен в ее покорности. Да и сама она, если признаться, еще не все для себя решила.

— Я знал покойного отца Сони, — сообщил Вульф Смиту.

Он лгал, и Соня даже знала зачем. Он хотел