Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

и остаться ни с чем. Но, с другой стороны, поскольку жертва шантажа как раз и опасается огласки в прессе, он тоже не стал бы пытаться связаться с нами и информировать, что подвергается шантажу. — После чего с видом человека, пришедшего к единственно верному заключению, он закончил: — Вот почему мне все это представляется каким-то странным трюком.

Кевин воспринял его фразу как сигнал, что разговор окончен, и поднялся.

— Ладно. Тогда я снова займусь публикацией о нефтяном месторождении.

— Нет, — сказал Артур. — Нам все же необходимо проверить факты. Тебе лучше отправиться к нему домой и постучать прямо в дверь.

— Хорошо, я так и поступлю.

— Но в следующий раз, если захочется прервать летучку у главного редактора, сначала сядь, досчитай до ста и уйми зуд.

Кевин не смог сдержать ухмылки.

— Разумеется.

Однако чем больше он размышлял на тему шантажа, тем менее перспективной виделась ему хорошая публикация. Уже в машине он попытался вспомнить все, что знал о Тиме Фицпитерсоне. Как политик он принадлежал к числу малоизвестных и умеренных. У него имелась ученая степень по экономике, за ним закрепилась репутация неглупого человека, но его личность представлялась слишком невзрачной и лишенной воображения, чтобы натворить нечто, дававшее в руки шантажистам по-настоящему горячий материал. Кевину припомнилась фотография Фицпитерсона с семьей, сделанная на пляже в Испании, — простоватая с виду жена и три нескладные девочки. Для съемки политический деятель надел ужасающего покроя шорты цвета хаки.

На первый взгляд здание, перед которым остановился Кевин, казалось совершенно непохожим на место для любовного гнездышка. Это был грязно-серый дом тридцатых годов постройки на самых задворках района Вестминстер. Не будь квартал расположен так близко к парламенту, он бы давно превратился в трущобы. Войдя в подъезд, Кевин заметил, что домовладелец чуть улучшил свое хозяйство, добавив лифт и портье в холле: несомненно, здешние квартирки рекламировались как «роскошные служебные апартаменты».

«Невозможно было бы сделать это жильем для жены и троих детей», — подумал он. По крайней мере, человек уровня Фицпитерсона уж точно счел бы это немыслимым. Следовательно, квартира использовалась лишь как временное городское пристанище, а значит, Фицпитерсон все же мог устраивать здесь гомосексуальные оргии или вечеринки с употреблением наркотиков.

«Перестань играть в угадайку, — велел Кевин сам себе, — ты очень скоро все точно выяснишь».

Избежать контакта с портье оказалось затруднительно. Его кабинка выходила окошком на единственный лифт в конце узкого вестибюля. Тощий мужчина с мертвенно бледным цветом лица и впалыми щеками, он смотрел на весь окружавший его мирок так, словно был цепями прикован к своему столу, и ему не разрешалось хотя бы краем глаза взглянуть на яркий свет дня снаружи. Когда Кевин приблизился, портье положил перед собой книгу, называвшуюся «Как заработать второй миллион долларов», и снял очки.

— Мне бы все еще хотелось знать, как заполучить первый, — Кевин с улыбкой указал на обложку.

— Девятый, — сказал привратник привычно тоскливым тоном.

— Что?

— Вы уже девятый, кто отпускает точно такую же шутку.

— О, прошу прощения.

— Затем вы спросите, почему я ее читаю. Я отвечу: мне одолжил книжку один из жильцов. Тогда вы пожелаете познакомиться с этим жильцом. Не всерьез, разумеется. Вот. А теперь, когда мы быстро прошли все это, мне пора поинтересоваться, чем я могу быть вам полезен?

Кевин уже знал, как найти подход к подобным доморощенным умникам. Им следовало потакать во всем, напомнил он себе, но вслух только спросил:

— В какой квартире проживает мистер Фицпитерсон?

— Я позвоню ему и сообщу о вашем прибытии, — портье потянулся к телефону.

— Секундочку, — Кевин вынул бумажник и достал две купюры. — Мне бы хотелось устроить для него небольшой сюрприз.

Он подмигнул и положил деньги на стойку в окошке.

Мужчина взял банкноты и нарочито громко произнес:

— Разумеется, сэр, если уж вы приходитесь ему родным братом. Пятый этаж. Квартира номер три.

— Спасибо, — Кевин подошел к лифту и нажал на кнопку вызова.

Как он себе воображал, заговорщицкое подмигивание порой помогало больше, чем откровенная взятка. Внутри лифта он надавил на кнопку пятого этажа, но затем придержал дверь ногой. И точно: консьерж снова потянулся к аппарату внутренней телефонной связи.

— Мы же договорились, что это будет сюрприз, — напомнил ему Кевин.

Ничего не ответив, портье вернулся к чтению.

Пока лифт со скрипами и скрежетом полз вверх, Кевин почувствовал знакомое, почти физическое состояние предвкушения. Оно часто посещало его, когда он готовился постучать в дверь чьей-то квартиры в предвидении занятной истории. Ощущение было само по себе приятным, но к нему неизбежно примешивалась и доля тревоги, что он может потерпеть неудачу.

Лестничную площадку верхнего этажа украсили самым примитивным образом, постелив тонкий синтетический коврик и повесив на стены две акварели — безвкусные, но не внушавшие отвращения. Сюда выходили двери четырех квартир, каждая со своим звонком, почтовым ящиком и глазком. Кевин остановился перед третьим номером, сделал глубокий вдох и позвонил.

На звонок никто не отозвался. Через какое-то время он позвонил еще раз, а потом приложил ухо к двери и вслушался. Ни звука. Напряжение спало, сменившись легким разочарованием.

Раздумывая, что делать дальше, он пересек лестничную клетку к маленькому оконцу и выглянул в него. Через дорогу располагалось здание школы. На спортивной площадке группа девочек-старшеклассниц перебрасывала мяч через сетку. С того места, где он стоял, Кевин не мог разглядеть, достаточно ли они взрослые, чтобы вызвать у него похотливые порывы.

Он вернулся к двери квартиры Фицпитерсона и с силой надавил на кнопку звонка. Шум неожиданно прибывшего на этаж лифта заставил его вздрогнуть. Впрочем, если это сосед, его можно спросить…

Но окончательно поверг Кевина в шок вид вышедшего из лифта молодого полицейского. Им овладело такое чувство, будто он в чем-то виновен. Однако, к его удивлению, констебль вполне миролюбиво приветствовал незваного гостя, ломившегося в дверь квартиры номер три.

— Вы, должно быть, брат живущего