Царь Сиона - Карл Шпиндлер

— Молчи, глупая! Разве ты не видишь, как я краснею. Мы стоим здесь и болтаем, и, кажется, совсем забыли, что нам надо еще многое приготовить. Ну, открывай-ка окно: там стучится кум Гиле.

— Кружечку вермуту, кумушка, — прохрипел в открытое окно устроитель свадеб, крестин и похорон, одетый в плащ, весь в черном, но с белым воротником в широких складках.

Пока Натя наливала вино, Гиле скороговоркой стал передавать новости дня:

— Завтра, после обеда, во время вечерни, состоится вынос в церковь тела скончавшегося Петера Петерсена, законного сына Петерса с «Острого Угла». Родственники с глубоким прискорбием извещают об этом и приглашают на поминки. Госпожа Дивара, законная жена Яна Матисена, гарлемского пекаря, благополучно и в добром здоровьи разрешилась от бремени сыном. Мастер Стратнер из Гельдерна, портной, отец роженицы, с сердечным удовольствием извещает об этом родственников и добрых друзей. Вот вам все, что у меня есть: а теперь давайте кружку.

— Даже две, прошу вас, — сказала хозяйка и продолжала с притворным огорчением. — Ах, дорогой кум Гиле, скоро и мне придется просить вас объявить всем в городе о кончине моего бедного Кампенса. Боюсь, не проглотила ли уже акула моего честного старика? Едва ли уж остался след его на море. Пожалейте обо мне, мастер Гиле.

Кум Гиле, потянув из кружки, закатил глаза вверх и проговорил с набожным видом:

— Все люди должны умереть, и прежде всего старики, а еще прежде — моряки и матросы, доверившие морю свою жизнь. Постарайтесь утешиться, добрая кумушка! Судьи и градоправители, духовные и светские, все должны помнить о смерти. Вот только что сказал мне Клас, ткач из Гравенгагена, что позавчера отошел в вечность староста Лоренц Бокель, поевши макрели, хотя он был только что в полном здоровьи. В одну четверть часа здоров и мертв. И кто? Староста, богатый человек, каких-нибудь всего пятидесяти лет от роду. Вот вам пример, что такое наша жизнь здесь, на земле. Так вот и вы должны успокоиться. А когда придет время объявить об этом в городе, не забудьте кума Гиле.

Он убежал на своих тонких, как спички, ногах, не тяжелее сам той полушки, которую оставил на окне за свой разбавленный вермут.

Хозяйка потуже завязала свой чепчик, тихонько усмехнулась про себя и обратилась к Нате:

— Приготовь все хорошенько, моя милая. Сегодня, лишь только окончится представление, у нас будет много гостей. Они ставят сегодня взятие Трои, а пожар деревянного города на сцене всегда собирает массу народа. Я тоже не хотела бы пропустить конец представления.

Смотри же хорошенько за домом, душечка; не забудь сделать все, что я тебе говорила.

Натя, в знак согласия, кивнула головой и, завистливо глядя вслед хозяйке, принялась возиться с котлами и кастрюлями.

Герд, исполнявший в доме различные черные работы, подкрался к ней с очевидным намерением заменить клевского рейтера.

Хозяйка поспешила между тем, хлопая деревянными башмаками, туда, где находились деревянные подмостки и где разыгрывалась трагедия, привлекшая половину жителей Лейдена в качестве зрителей. Солнце уже близилось к закату, а вместе с тем и представление быстро подвигалось к концу. В настоящую минуту как раз на подмостках появился чудовищных размеров конь и хор однообразно провозглашал:

— Вот конь, проклятый небесами, из брюха которого должны явиться воины для того, чтобы покорить Трою. О горе! Эта ночь несет с собой кровавое деяние. Горе многих людей. Всесилен меч, но еще могущественнее злоба диких Фурий[5].

Тысячи и тысячи голов жадно тянулись со всех сторон, употребляя все усилия, чтобы не пропустить ни одного движения на подмостках. Подобно другим, наша влюбленная хозяйка, тяжело дыша, всматривалась с напряженным вниманием в толпу греческих воинов, вышедших из утробы коня и готовых предать пламени деревянный город Илион.

Глаза жены старого корабельщика блестели ярче факелов в ту минуту, когда они остановились на храбрейшем из героев. То был Агамемнон, царь царей, выступавший торжественно, в шлеме, украшенном золотом и с развевающимся на нем павлиньим пером. В общем он был одет как современный кирасир, но щеголял длинной пеньковой бородой, ниспадавшей до самого пояса из воловьей кожи.

Это был Гаценброкер, главный актер и руководитель лейденской гильдии комедиантов, которые набирались из всех ремесленных цехов, смотря по тому, больше или меньше народу требовалось для той или другой разрешенной к представлению пьесы. Превосходя всех телосложением, искусством речи и ученостью, Гаценброкер, неудавшийся школьный учитель, служил для всех остальных наставником и примером и был в одно время директором и казначеем веселой шайки.

— Гаценброкера! — кричала толпа восторженных зрителей, приветствуя героя в ту минуту, когда он поверг на землю старика Приама, гордо красовавшегося в поношенной рясе, заимствованной из соборной церкви, и приготовлялся начать свой заключительный монолог.

Он искал глазами в толпе предмет своей страсти и когда нашел, то подбоченился левой рукой, протянул правую с жезлом главнокомандующего вперед и загремел, произнося слова, вложенные поэтом в уста героя:

«Гнездом вороньим пусть Приамов град отныне станет…Да сгинет Троя, да вознесутся гордо Нидерланды!»

Тогда толпа — большей частью мелкие торговцы и корабельный люд из Роттердама — топала ногами, хлопала руками, издавая громкие возгласы восторга, и смешанный гул царил над площадью, заглушая голос героя.

Госпожа Кампенс также не ленилась махать своим платочком и до красноты хлопать своими белыми руками, как вдруг… Среди всего этого гвалта грубый голос произнес над самым ее ухом:

— И… и… Гром и молния! Микя, госпожа Микя Кампенс, наконец-то я вас нашел.

Она оглянулась, едва успев подумать с ужасом: «Мой старик». Ее губы едва могли прошептать:

— А… а, Берндт, мастер Берндт Кампенс, это вы — вы сами во плоти?

И, потрясенная страхом и удивлением, она без памяти упала в железные объятия старого простоватого судовщика, который вынес ее из толпы, как тюк с товаром.

— Уксусу, уксусу! — крикнул он Нате, злорадно ожидавшей наступления этой минуты. — Можно подумать, черт возьми, что в этом прекрасном хозяйстве уксус превратился в мальвазию[6]: так долго приходится ждать, и так мало его тут.

Он быстро вылил поданный уксус на виски жены. Она очнулась, со вздохом говоря:

— Ах, что теперь с моим прелестным чепчиком, моим шейным платком, с моей цепочкой. Вы вечно делаете глупости, мастер Берндт.

Она с досадой оглянулась вокруг. Над ней склонилось загорелое лицо старого моряка. Натя и несколько завсегдатаев трактира толпились, вместе с Берндтом, возле нее; но позади всех, в стороне, стоял и смотрел на нее некто, один вид которого произвел на госпожу Кампенс такое действие, что она была почти вынуждена снова закрыть глаза. Сидя теперь и не спуская глаз с этого человека, обращаясь к мужу только со словами, но вовсе не глядя на него, она задавала ему вопросы:

— Вы живы, мой муженек и повелитель? А как же это мы думали, что вас уже нет на свете!

— Ах, гром и молния, наша женушка! Правда, так же точно могло случиться, что волны гнали бы теперь наши мертвые тела, как то, что мы, благодарение святым, стоим теперь здоровыми и невредимыми перед вами.

— Ну, этот папистский хлам здесь, мой добрый друг, ни при чем. Благодарите Бога — и этим все сказано.

Эти слова были произнесены тем самым чужестранцем, на которого госпожа Кампенс продолжала смотреть с явным вожделением. Он произнес их сухим, отрывистым голосом и повернулся спиной к окружающим помощникам и любопытным.

Эти слова — чудовищные в глазах верных церкви, сладостно звучавшие для присутствовавших в комнате единомышленников Лютера, — возбудили общее удивление. Но никто ничего на это не сказал. Что же касается самого хозяина дома, он подошел большими шагами к гостю, взял его за руку и, приведя к жене, сказал с чувством признательности, хотя и с несколько комическим самомнением недалекого человека:

— Смотри, жена! Вот человек, которому я обязан своим спасением после Бога. Возле Дюнкирхена надежды оставалось у нас мало. Наше судно… Ну, вот, когда-нибудь поедем в гавань, и ты увидишь эту «Морскую Свинку», потрескавшуюся, с пробоинами, — словом, прямо решето. Руки у нас совсем онемели от выкачивания воды. И вот, на наше счастье, этот человек находился у нас на борту в качестве пассажира. Он заставил нас молиться. И ведь вот, как он ни молод, а в голове у него, я думаю, все пророки, и молитвы все он знает наизусть. Когда же мы все-таки, измученные, переставали работать и у него пересыхал язык, он уверял нас, что мы не погибнем, потому что он находится на судне. И он говорил с твердостью и убеждением до тех пор, пока мы не начинали снова верить. И вот ведь так оно и случилось. Мы достигли гавани и очутились в безопасности, но нашей «Морской Свинке» пришлось пролежать пять недель в верфи, пока ее законопатили. Северный ветер, хотя нас в конце концов и загнал до самого Текселя, не сделал нам, однако, никакого вреда, благодаря молитвам и ободрявшим нас словам молодого господина.