Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

и снова и снова она, подчиняясь приказам, сражалась мужественно и отчаянно, и погибала сотнями тысяч солдат. Среди них были два человека, которых Карла любила: ее брат Эрик и ее парень Вернер. Она не имела представления, где они сражаются и живы ли они вообще.

Деятельность шпионской сети Карла свернула. Оборона превратилась в хаос. Планы сражений значили мало. Секретные разведданные из Берлина не представляли особой ценности для побеждающих советских войск. Ради них уже не стоило так рисковать. Шпионы сожгли свои шифроблокноты и спрятали радиопередатчики в руинах разбомбленных зданий. Они договорились никогда не упоминать о своей работе. Они действовали смело, ускорили окончание войны и спасли много жизней; но нельзя было ожидать, что народ потерпевшей поражение Германии будет смотреть на это с их точки зрения. Так что их мужественная работа должна навсегда остаться тайной.

Пока у колонки Карла ждала своей очереди, мимо них на восток, к линии фронта, проехал противотанковый взвод гитлерюгенда. Во взводе было двое мужчин лет пятидесяти и дюжина подростков, все на велосипедах. На каждом велосипеде впереди было примотано по два одноразовых противотанковых гранатомета. Это было новое оружие, оно называлось «Панцерфауст»[184]. Форма была мальчишкам слишком велика, и большие каски выглядели бы на них смешно, не будь их положение столь безнадежным. Они отправлялись сражаться с Красной Армией.

Они шли на смерть.

Когда они проезжали мимо Карлы, она отвернулась: ей не хотелось вспоминать потом их лица.

Когда она наполняла ведро, женщина, стоявшая за ней в очереди, фрау Райхс, тихо — так, чтоб никто не слышал — спросила:

— Вы, кажется, подруга жены доктора?

Карла напряглась. Фрау Райхс, несомненно, говорила о Ханнелор Ротман. Доктор исчез вместе с психиатрическими пациентами еврейской больницы. Сын Ханнелор, Руди, выбросил свою желтую звезду и присоединился к евреям, жившим в подполье, берлинцы их называли «подводными лодками». Но Ханнелор, сама не еврейка, по-прежнему жила в их старом доме.

Последние двенадцать лет вопрос «Вы подруга жены еврея?» звучал обвинением. А сейчас? Карла не знала. С фрау Райхс они были едва знакомы, и доверять ей не следовало.

Карла закрыла воду.

— Доктор Ротман был нашим семейным врачом еще когда я была маленькой, — осторожно сказала она. — А что?

Фрау Райхс встала на ее место у колонки и начала набирать воду в большую банку, в которой раньше было масло для готовки.

— Фрау Ротман забрали, — сказала она. — Я подумала, что надо вам сказать.

Это было в порядке вещей. Людей все время «забирали». Но когда это происходило с кем-то из близких, то воспринималось как удар в самое сердце.

В попытках узнать об их судьбе не было никакого смысла — на самом деле это было очень опасно: была велика вероятность, что те, кто расспрашивают об исчезнувших, исчезнут и сами. Но все равно, Карла должна была спросить.

— А вы не знаете, куда ее забрали?

Но на этот раз она получила ответ.

— В пересыльный пункт на Шульштрассе. — Карла почувствовала надежду. — Это в старой еврейской больнице, в Веддинге, знаете?

— Да, знаю. — Карла временами работала в этой больнице, неофициально и незаконно, поэтому ей было известно, что правительство отобрало одно из зданий, патологоанатомическую лабораторию, и отгородило колючей проволокой.

— Надеюсь, с ней все будет в порядке, — сказала фрау Райхс. — Она была добра ко мне, когда моя Штеффи болела… — Она закрыла кран и пошла, неся свою банку.

Карла повернула в другую сторону и поспешила домой.

Надо было что-то сделать для Ханнелор. Вернуть кого-то из лагеря всегда было почти невозможно, но сейчас, когда все рушилось, возможно, что-то и могло получиться.

Она отнесла ведро в дом и отдала Аде.

Мод ушла в очередь за продуктовыми пайками. Карла переоделась в форму медсестры, думая, что это может пригодиться. Она объяснила Аде, куда идет, и снова вышла из дома.

В Веддинг надо было идти пешком. До него было километров пять-шесть. Она задумалась, стоит ли пробовать. Даже если она найдет Ханнелор, то наверняка не сможет ей помочь. Но потом она подумала о Еве в Лондоне и о Руди, скрывающемся где-то здесь, в Берлине: как ужасно было бы потерять мать в последние часы войны. Она должна была попытаться.

По улицам ходила военная полиция, она останавливала прохожих и требовала предъявить документы. Работали они по трое, представляя собой дисциплинарный суд, и в основном их интересовали мужчины, способные держать в руках оружие. На Карлу в сестринской форме они не обратили внимания.

Было странно видеть на фоне разрушенного города пышно расцветающие белым и розовым яблоневые и вишневые деревья, и в моменты тишины между взрывами слышать птиц, поющих так же радостно, как всегда весной.

К своему ужасу, Карла увидела нескольких повешенных — они висели на фонарных столбах, некоторые были в форме. Почти на всех были таблички с надписью «Трус» или «Дезертир». Она знала, что их приговорили эти уличные суды-тройки. Неужели еще недостаточно смертей, что нацисты никак не могли успокоиться? Она чуть не заплакала.

Ей трижды пришлось искать укрытие от артобстрела. В последний раз — когда до больницы оставалось всего несколько сот ярдов: ей показалось, что русские и немцы сражаются уже на соседних улицах. Огонь был такой сильный, что Карла едва не поддалась искушению повернуть назад. Ханнелор наверняка была обречена, а возможно, уже и мертва; зачем же Карла должна жертвовать и своей жизнью? Но она все равно шла вперед.

Когда она добралась до своей цели, был вечер. Больница находилась на Иранишештрассе, на углу Шульштрассе. Деревья, обрамляющие улицы, оделись новой листвой. Здание лаборатории, превращенное в