Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Но истинную причину, по которой Унерад вздумал искать ее дружбы, она узнала только в самый вечер свадьбы.

По обычаю полян, свадебный поезд тронулся со двора княгини с приближением вечера. Весенние сумерки дышали влагой, пробирало холодком, но и этот холодок бодрил, внушая нетерпеливое желание скорейшего тепла. Обещана в шубке сидела верхом на лошади, с головой укутанная большим белым покрывалом, а лошадь ее вел под уздцы Вощага – младший Эльгин тиун. Поскольку из настоящих родичей невесты имелся только отец, остальных заменяла княгинина челядь. Эльгины служанки, будто сестры, спели Обещане девичьи песни прощания с домом, ее отроки, как братья, везли невесту в мужний дом. Ехали со Святой горы на Щекавицу, где при Кие поселились Угоровичи, а при Олеге поставил себе двор боярин Фарлоф.

У порога старой Фарлофовой избы Обещану встречали Вуефаст и Улыба, оба в медвежьих шубах мехом наружу. Свекровушка – лютая медведица, так и в песнях поется. Совершили обряд посада – напротив печи поставили дежу, покрыли медвежиной, молодым связали руки поясом, трижды обвели вокруг дежи, потом Унерада посадили на дежу, а Обещану – к нему на колени. Боярыня Улыба сняла с нее старый повойник, расплела косы, расчесала их, макая резной гребень в медовую сыту, заплела заново и надела новый повойник, свой подарок, тем принимая невестку в число жен своего дома.

Перешли к столу. Родичи и гости ели, пили и шутили, как водится на свадьбах, но молодые молчали в смущении и не глядели друг на друга.

Когда совсем стемнело, их проводили в клеть. Еще лет десять назад Вуефаст пристроил к большой отцовской избе две клети по сторонам в ожидании женитьбы сыновей. Была готова постель на ржаных снопах. Шум гульбы долетал и сюда – подходили все новые гости, и едва ли веселье утихнет до утра. Сквозь бревенчатую стену доносился могучий голос поющего Вуефаста:

Подходил молодец к городу незнаему,

Он кричал да звал громким голосом,

Услыхала его красная девица,

Выходила да красная девица,

Отпирала замочки железные,

Отпирала воротья медяные,

Брала его за белые рученьки,

Повела в палаты каменныя…

Унерад подошел к постели и взял ковшик из стоящей рядом кадочки с водой. Его все это действо вымотало не меньше, чем невесту, тем более что для него-то все это происходило в первый раз. Обещана застыла у двери. До сих пор они делали то, что им предписывали обстоятельства и те люди, кто имел над ними власть. Но теперь они остались вдвоем. Наступали первые мгновения их будущей общей жизни. И Обещана, несмотря на все смятение, ясно сознавала: она очень хочет, чтобы эта жизнь была долгой и доброй. Однажды она потеряла мужа, едва успев его узнать. Нет, она не желала, чтобы это случилось снова.

Но еще не окончилось то время, в котором каждый шаг заклинает и создает облик будущего.

Она приблизилась; Унерад обернулся на движение и взглянул на нее, держа в руке ковш.

– Сядь… друг мой любезный, – мягко предложила Обещана.

Поскольку для нее эта свадьба была уже второй, она чувствовала себя увереннее, чем ее супруг новобрачный. И все-таки сердце стучало возле самого горла. Хочет ли муж быть добрым к ней? Может быть, станет на ней срывать досаду, что отец принудил его к браку ради избежания позора? Припомнит ей свое увечье, к чему она невольно оказалась причастной?

– Я теперь тебя разуть должна, – она взглянула на его ноги в новых черевьях.

– Что?

– Черевьи снять.

– А, – Унерад беспокойно улыбнулся и поставил ковшик на место. – Черевьи. Успеется. Ты вот лучше что с меня сними.

Он стал расстегивать пояс. Положил его на лавку, взялся за мелкие золоченые пуговки кафтана. Стянул кафтан и тоже положил на лавку. Обещана ждала, не очень понимая, чего он от нее ждет.

А потом поняла. Унерад поднял подол сорочки – и она увидела, что под сорочкой по голому телу он опоясан тонким, как стебель цветка, шерстяным тканым шнуром, неровно выкрашенным в блекло-красный цвет. Шнур уже вылинял и обтрепался, однако девять хитрых узлов на нем держались, а по узлу, что соединял концы, было видно – его не развязывали ни разу за много дней.

– Что это? – удивилась Обещана.

Но тут же охнула – она вспомнила. Она ведь видела, как в Горинце Медвяна опоясывала этим шнуром Унерада, когда он лежал в жару и без памяти. Когда Стенар и другие русины думали, что он может умереть, а ее, Обещану, держали при нем как будущую «посмертную жену».

И так ясно ей вспомнился зимний мрак тех дней, тогдашний страх, недоумение, возмущение. У нее на глазах Стенар расписывал ее Унераду как завидную невесту, а она думала, что и так замужем – она не знала, что Домарь уже мертв. Унерад тогда даже не мог ее видеть – второй его глаз тоже был под повязкой, он пребывал во мраке Огненной реки, сам не зная, жив или нет. И не желая жить… «Стенар… дай мне в руку мечь и прикончи меня…»

И, вспомнив это все, Обещана едва не разрыдалась. Молчаливый десятский оказался вещуном – она взабыль стала женой Унерада. Только не для смерти, а для жизни.

– Науз Медвянин… Ты так его и носишь? – Забыв смущение, она подошла к Унераду вплотную и прикоснулась к шнуру.

– Так ведь она… та зелейница ваша, мне сказала: носи, сам не снимай, а пусть сыновица моя снимет, как срок придет. Попроси ее, дескать, она умеет.

– Я забыла… – со стыдом прошептала Обещана.

Как она могла забыть про науз – ведь это важно! Но где уж ей было помнить – столько всего навалилось.

– Когда срок придет – я же не знал. Думал, может, мать снимет или из наших бабок кто. А мать говорит, нет, кто надел, пусть те и снимают, а то беды не оберешься. Возьми, говорит, снизку