Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Вот как божья воля управляет человеком! – говорила Беляница. – Была честного отца дочь, честного мужа жена – стала полонянкой, челядинкой. А была челядинкой – станет боярыней.

Сама Обещана и не знала, рада она или нет. Ее смущало уже то, что она так недолго вдовела. Молодого вдовца не осудят, если он возьмет другую жену хоть через день после похорон прежней, но вдове, пусть и молодой, обычай предписывал выждать год, а то и два. Однако княгиня не хотела и слушать о задержке. Эта свадьба нужна была для мира и благополучия Русской державы, а это великое дело не могло ждать.

Если девки приставали к Обещане с расспросами, нравится ли ей Унерад, она только кривилась, грозя расплакаться. Идти за русина ей казалось дико, как за лесного волка, но она узнала об этом замысле уже после того, как дал согласие Воюн, а не противиться же воле родного батюшки!

– И они тоже люди, хоть и свой обычай имеют, – говорил ей отец. – Все равно тебе, дочка, напряли суденицы средь руси жить, так уж лучше хозяйкой в доме быть, чем рабой! И дом-то будет завидный, их род среди руси в славе первый! А уедете жить в Горинец – ты и вовсе почти у нас окажешься, близ могил дедовых. И тебе, и нам с матерью радость.

– Вот мне Недоля напряла – не хочу за кривого идти! – твердила Обещана.

Но служанки вокруг только хохотали.

На Медвежий велик-день, когда на Святой горе «живым огнем» зажгли костер в честь наступления весны, Вуефаст и Воюн в присутствии князя с дружиной принесли совместную жертву и возложили руки на голову бычка, клянясь забыть былые раздоры. Через несколько дней предстояла свадьба, которая сделает их единым родом. С Эльгиного двора свидетелями были только Мистина и Лют – остальным, христианам, нельзя было присутствовать при жертвоприношении Перуну. Но после Святослав завернул к матери – рассказать, как все прошло.

Вместе с другими его слушала Малуша, тихо стоя на своем обычном месте у голбца. Пожалуй, никто из всех Эльгиных домочадцев не принял это удивительное дело так близко к сердцу, как младшая ключница. Втайне Малуша была горда, что все разрешилось так удачно благодаря ее вмешательстову: не отдай она Эльге снизку, та не придумала бы сосватать Унерада с Обещаной. Но такого исхода Малуша не ждала и теперь была потрясена не менее самой невесты. Люди Унерада убили мужа Обещаны, саму ее насильно увезли из дома, сделали заложницей, мало не рабой – казалось бы, ей суждено прожить жизнь в ненависти к нему и умереть, с последним вздохом призывая проклятье на него и его род. Но вот прошло всего два месяца – и княжеской волей она идет за него замуж! В свадебный дар он несет ей возвращенную волю, честь, почетное положение, а она ему – родство и влияние в своих краях.

– Ты его простила? – расспрашивала Малуша Обещану, после того как все было решено и свадьба стала неизбежной. – Ведь он мужа твоего убил.

– Ну, мужа не он сам убил… – кривясь, отвечала Обещана, которая и сама не знала, что ей сейчас приличнее – радоваться или негодовать.

Домарь уже рисовался ей смутно – будто бабкин брат, дед Копунец, что умер, когда ей было лет пять. Обилие совершенно новых чувств, впечатлений, открытий далеко отодвинуло ту Обещану, которой она была месяца три назад, и теперь она на многое смотрела другими глазами.

– Тебя саму он всего лишил! – настаивала Малуша, похоже, считавшая, что обязанность мести важнее. – Воли, родичей, очага родного!

– Чего лишил, то и назад вернет. Буду опять жить богато, не рабой, а хозяйкой в доме… боярыней. Так ведь водится. Мало ли родов детей сосватают и через то помирятся?

Но на самом деле Малуша думала не столько об Обещане, сколько о самой себе. Впервые ей пришло в голову: а может, и ее собственная тканина еще не окончена? Может быть, три ключа железных, что Эльга повесила ей на пояс, не навек замкнули ее судьбу? Как и Обещана и многие до них, она лишилась всего по вине киевских русов; перед стягом их вождя сложили головы ее, Малуши, родичи по отцу. Но, может быть, ее пленение – не конец пути, а только середина?

Будто грядущая весна промыла ей очи – Малуша глядела на Святослава с совсем новым чувством. Почти год назад она поняла, что он, киевский князь и сын Эльги, – ее, Малуши, кровный враг, погубитель ее рода и судьбы. Но теперь к чувству глухой вражды примешалось нечто новое, еще не ясное ей самой. Ожидание перемен? Надежда? Ведь она так молода – ей всего пятнадцать лет. Удивительное дело, но именно юные, у которых так много времени впереди, так мало верят в способность этого времени что-то изменить к лучшему. Только сейчас, почти невольно примеряя судьбу Обещаны к себе, Малуша задумалась: а что, если нить ее не оборвана, узелок можно развязать? Что, если Доле… или Христу и его Пречистой Матери будет так угодно, что та рука, которая ввергла ее в несчастье, неволю и безвестность, и выведет ее назад, к свету и славе?

* * *

Как вдове, особо пышных свадебных обрядов Обещане не полагалось. Боярыня Улыба, обиженная, что невесту для сына выбрали без нее, потребовала, чтобы свадьбу играли по старинным полянским обычаям, и на это все согласились – у волынян обычаи были те же. Но чем ближе был день, тем сильнее Обещана его страшилась.

Разумеется, она думала об Унераде. Поначалу ее занимали только мысли о том, как изменится ее доля: она волновалась об отце, о своей чести, о возвращении домой, о том, как примут перемены ее бывшие сваты в Драговиже. Но чем ближе к свадьбе, тем вернее все это вытеснял из ее мыслей сам новый суженый. Получив для Обещаны яблоко, Эльга отдала ей и снизку, и теперь Обещана то и дело прикасалась пальцами к гладким стеклянным бусинам, будто надеялась прочитать в них истину.

Сама свадьба занимала ее мало: у нее уже была одна, всего полгода назад, и теперь все ожидание новизны, которую принесет ей сидение на медвежине, сосредоточилось на Унераде. Обещана знала, что нравится ему – никакой иной причины дарить ей снизку и искать ее расположения у него не было. Даже и случись