Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Когда Обещана со своим кувшином приблизилась к Унераду, он кивнул ей и даже двинул бровью. Было видно, он хочет что-то сказать, но все слушали княгиню, и он не посмел подать голос.

Но вот главное было рассказано, в гриднице поднялся шум. Теперь многие толковали о греках и Оттоне, бывавшие в Царьграде рассказывали, что помнят о Константине цесаре. То были люди, ездившие с Эльгой, – те, кто дважды посещал царский дворец, видел цесаря на его зеленом троносе и ел за его столом.

Даже Обещана прислушивалась, выходя из гридницы с пустым блюдом, чтоб принести из поварни еще жареной свинины – там вертели над очагами две туши и обрезали с них готовое. Уже направляясь назад, у порога поварни Обещана вдруг наткнулась на какого-то мужчину, вскинула глаза и вздрогнула от неожиданности – это был Унерад.

– Будь жива, куница моя, – он улыбнулся, пристально глядя на нее единственным глазом.

– Ты чего здесь, боярин? – удивилась Обещана, не показывая виду, что от волнения ее всю пронзает дрожь. – Все за столами сидят… припас кончился, так вот я несу.

– Да леший с ним, с припасом. – Унерад явно уже угостился пивом и немецким вином от души, поэтому улыбался и щурился, будто сам не очень понимал, что происходит. – Я тебя проведать пришел. Как ты здесь? Пообвыкла?

Упирая в бедро края тяжелого блюда, Обещана прислонилась плечом к стене поварни, чтобы легче было стоять. Растерянность в ней сменилась досадой и даже гневом – чувством, почти позабытым за месяц жизни среди челяди.

– А тебе что за нужда? – сердито ответила она. – Ты жизнь мою загубил, ты меня из честной жены, честного отца дочери, вдовой горькой, полонянкой, мало что не холопкой сделал!

– Да что я-то? – воскликнул Унерад, задетый ее обвинением. – Мужу своему пеняй! Было бы все, как я сказал – ты бы через три дня домой вернулась, не тронул бы тебя никто. Это он своих подбил напасть на нас. А то жили бы сейчас по-старому…

Глаза сдавило от готовых прорваться слез – от одной мысли, что все могло идти по-старому и сейчас она могла бы прясть в своей новой избе в предградье Драговижа, рядом с Домарем, живым и здоровым, а не носиться осой на чужом дворе в чужой земле.

– А ты, боярин, – подавляя желание заплакать, Обещана прищурилась, – кабы у тебя жену молодую на первом году из дома чужаки силой тянули – стерпел бы?

– Нет, – без раздумий ответил Унерад, будто иного ответа и быть не могло. – Головы бы открутил.

– Ну а муж мой был, думаешь, хуже тебя? Мы на Горине сами бояре, не плоше вас здешних!

– Значит, за честь свою муж твой с жизнью расстался, – Унерад развел руками, с таким видом, что, мол, бывает. – Его не воскресить.

– А со мной что будет? Думаешь, я хочу всю жизнь здесь в челяди быть? – Обещана тряхнула блюдом. – В дерге этой бегать, на чужой стол для чужих гостей подавать, а самой корки сухие глодать! Из-за тебя все! Ты меня из дому увез! Уж как мой отец просил тебя! Медвяна тебе хоть один глаз спасла, может, самого тебя от смерти избавила – вот ты как отблагодарил их! Перстень мой обетный, княжеский – вон он, на пальце у тебя! – Она кивнула на руку Унерада, которой тот опирался о стену поварни. – Ты все у меня отнял, как волк лесной, безжалостный, а теперь любопытствуешь, как мне поживается? Да чтоб тебе так вовек поживалось, как мне!

Унерад досадливо вздохнул, не зная, как ее унять. Пока она была при нем в Горинце, ему было не до девок – он даже не мог ее увидеть. А разглядел только перед тем, как пришлось с ней расстаться. Каждый раз, приходя на двор княгини, он невольно выискивал это округлое скуластое лицо, черные тонкие брови – как стрелки над яркими голубыми глазами, острый, немного вздернутый нос. Не так чтобы красавица оказалась его полонянка, но внешность ее была весьма выразительна, цепляла взгляд и не отпускала. Казалось, в этой рослой, крепкой девушке бьет особый источник жизненных сил. Как в малом ручье берет начало великая река, так в ней мерещился исток могучего будущего рода.

– Вуефастич, не лучше ль тебе в гридницу пойти? – около них вдруг оказался Хотигость, Эльгин десятский. – Там про вашу поездку речь как раз пошла…

Такие действа ему были привычны: княгине в услуженье отбирали самых здоровых и красивых девок, и среди мужчин, часто здесь бывавших, немало находилось охотников с ними словом перемолвиться… Но никаких вольностей с посторонними девками не позволялось – кто же даст чужим на своей лошади ездить?

Унерад бросил на Обещану хмурый взгляд и пошел по мосткам к гриднице. Она со своим блюдом направилась за ним, все еще кипя от негодования. Он что, ждал, она ему обрадуется? Пусть он здесь боярин, а она – челядинка, она помнит, кто ее такой сделал!

* * *

Обещана, на свою беду, не могла выбирать, когда ей оставаться в гриднице, а когда уйти, да и Унерад задержал ее у поварни сверх необходимого. Иначе, окажись она на месте вовремя, могла бы услышать нечто весьма для себя любопытное. Доложив главное об Оттоне, послы принялись рассказывать о том, что и им самим, и слушателям было не менее важно – о пребывании в Плеснеске. Это со всем вниманием слушал даже Святослав. Во время рассказа о немцах он сидел, небрежно покручивая в ладони стеклянный кубок, но теперь поставил его на стол.

– Нас Етон чуть к суду не притянул! – возбужденно рассказывал Лют, непривычно разгоряченный тем же белым рейнским вином. – Принесли ему жалобу какие-то шишки с Горины, так он желал, чтобы мы ему ответили за какую-то женку, что ли, уведенную? На тебя, Болва, ссылались, и на Радяту Вуефастича.

– Жаловались они еще! – Болва в возмущении поднялся. – Княже, ты слышишь? Драговиж, йотун им в рот! Сами напали на Вуефастича, сами с топорами набросились, в спину ему стреляли – глаз выбили, чуть не помер! И жалуются! Да был бы я там – я бы их Марене в ступу жаловаться послал за такие дела!

– Ну а тебя-то и не было! – закричал со своего места Одульв. – Им же все русы киевские в одну версту! Они