Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Это же просто курам на смех.

— Но ты знаешь, что это правда, разве нет?

— Ничего подобного я не знаю.

— Да знаешь. И неужели ради нашего родства ты не поступишь достойно?

— Разумеется, нет.

Ллойд понял, что ничего не добьется. Он почувствовал себя опустошенным. У Малыша была возможность испортить жизнь Ллойду, и он твердо решил ею воспользоваться.

Ллойд взял фотографию и положил обратно в карман.

— Ты спросишь об этом у нашего отца. Просто не сможешь удержаться. И захочешь выяснить.

Малыш презрительно фыркнул.

Ллойд направился к двери.

— Я надеюсь, он скажет тебе правду. Пока, Малыш.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Глава 16

Полковник Альберт Бек получил в правое легкое русскую пулю в Кракове в марте 1943 года. Ему повезло: хирург его легкое дренировал и потом расправил, что спасло ему жизнь. Ослабевшего от кровопотери и почти неизбежной инфекции, Бека отправили поездом домой, и в результате он оказался в Берлине, в госпитале, где работала Карла.

Это был крепкий, жилистый человек едва за сорок, преждевременно полысевший, с выступающей нижней челюстью, как нос драккара викингов. Когда он впервые заговорил с Карлой, он был под действием лекарств, горел от лихорадки и до безумия был неосторожен.

— Мы проигрываем войну, — сказал он.

Карла немедленно насторожилась. Недовольный происходящим офицер мог стать источником информации.

— В газетах пишут, мы стягиваем на востоке линию фронта, — сказала она ни к чему не обязывающе.

Он презрительно рассмеялся.

— Это значит, что мы отступаем.

Она продолжала вытягивать информацию.

— Италии сейчас плохо приходится, — сказала она. Итальянский диктатор Бенито Муссолини, главный союзник Гитлера, лишился власти.

— А помните тридцать девятый? — ностальгически спросил Бек. — А сороковой? Блистательные молниеносные победы, одна за другой! Вот было время!

Он явно был не из «идейных», а может, вообще не интересовался политикой. Обычный солдат, патриот, переставший себя обманывать.

— Но не может же быть правдой, — продолжала разговор Карла, — что в армии не хватает всего, от патронов до подштанников. — Подобные умеренно опасные разговоры были не редкими в Берлине в последнее время.

— Конечно, не хватает! — Бек был совершенно расторможен, но речь его звучала ясно. — Германия просто не в состоянии производить столько же автоматов и танков, как Советский Союз, Великобритания и Соединенные Штаты вместе взятые — тем более что нас постоянно бомбят. И сколько бы русских мы ни убивали — у Красной Армии, кажется, запасы новых солдат неисчерпаемы.

— Что же будет дальше, как вы думаете?

— Нацисты, конечно, никогда не признают своего поражения. Поэтому погибнут еще очень многие. Погибнут миллионы — лишь из-за того, что они слишком горды, чтобы сдаться. Это безумие. Безумие, — повторил он, засыпая.

Надо было быть больным — или сумасшедшим — чтобы произносить вслух подобные вещи, но Карла полагала, что людей, которые так считают, становится все больше. Несмотря на беспрестанную правительственную пропаганду, становилось ясно, что Гитлер проигрывает войну.

Никакого полицейского расследования причин смерти Хоакима Коха не было. В газетах писали, что смерть произошла в результате уличной аварии. Карла справилась с первым шоком, но снова и снова ее мучила мысль, что она убила человека, и в памяти всплывали подробности его гибели. Тогда ее бросало в дрожь и не держали ноги. На дежурстве так случилось лишь однажды, и она выдала это за голодный обморок — в военном Берлине это было вполне правдоподобное объяснение. Ее матери было тяжелее. Странно, что Мод любила Хоакима, хоть он был так глуп и слаб; но любовь — явление необъяснимое. Сама Карла так ошиблась насчет Вернера Франка, которого считала сильным и отважным, а оказалось, что он эгоистичен и слаб.

Пока Бека не выписали, Карла много говорила с ним, пытаясь понять, что он за человек. Придя в себя, он никогда больше не позволял себе неосторожных высказываний о войне. Она узнала, что он кадровый офицер, его жена умерла, а дочь вышла замуж и уехала в Буэнос-Айрес. Его отец был членом городского совета Берлина, от какой партии — он не говорил, так что было ясно, что не нацистов и не их приспешников. Он никогда не говорил плохо о Гитлере, но и хорошо — тоже; о евреях и коммунистах он тоже никогда не отзывался с презрением. Что само по себе граничило с неповиновением властям.

Его легкое зажило, но ему никогда больше не окрепнуть настолько, чтобы его отправили на действительную военную службу, сказал он Карле, поэтому его переводят в Генеральный штаб. Он мог стать алмазной жилой жизненно важных секретов. Если она попытается его завербовать, то может поплатиться жизнью, но попробовать она должна.

Ее не удивило, что первого их разговора он не помнил.

— Вы говорили очень искренне, — тихо произнесла Карла. Поблизости никого не было. — Вы сказали, что мы проигрываем войну.

В его глазах мелькнул страх. Он был уже не одурманенный лекарствами пациент в больничной рубашке, с поросшими щетиной щеками. Он был вымыт и выбрит и сидел прямо в синей пижаме, застегнутой на все пуговицы.

— Я полагаю, вы собираетесь сообщить обо мне в гестапо, — сказал он. — Мне кажется, человека нельзя привлекать к ответственности за то, что он говорил во время