Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Но у сына моей служанки не было аппендикса. Его удалили два года назад.

— Я вас умоляю! — сказал Петер. — Ну и что это доказывает?

Карла обескураженно замолчала. Петер явно был настроен против них.

— Погоди, Петер! — сказал Генрих. — Ты еще не все слышал. Вот — Ильза, она работала в этой акельбергской больнице.

Петер выжидательно взглянул на нее.

— Отец, я была воспитана в католической вере… — сказала она.

Этого Карла не знала.

— Но я плохая католичка, — продолжала Ильза.

— Дочь моя, благ один Господь, не мы, — благоговейно ответил Петер.

— Но я знала, что совершаю грех, — и все равно делала это, — сказала Ильза, — мне приказывали — и я боялась ослушаться… — И она заплакала.

— Что же ты делала?

— Я убивала людей. Ах, отец, простит ли меня Господь?

Священник воззрился на молоденькую медсестру. Теперь он уже не мог отмахнуться, объявить пропагандой: он видел перед собой страдающую душу.

Он побледнел. Остальные молчали. Карла затаила дыхание.

— К нам в больницу на серых автобусах привозят инвалидов. Но никакого особого лечения они не получают. Мы делаем им инъекцию — и они умирают. Потом мы их кремируем… — Она посмотрела на Петера. — Получу ли я когда-нибудь прощение за то, что я это делала?

Его губы шевельнулись. Он силился заговорить, но слова не шли, и он закашлялся. Наконец он тихо сказал:

— Сколько?

— Обычно четыре… автобуса, я хочу сказать. В каждом человек по двадцать пять больных.

— Сто человек?

— Да. Каждую неделю.

Горделивое спокойствие Петера исчезло. Его лицо посерело, он потрясенно открыл рот.

— Сто больных каждую неделю?

— Да, отец.

— А каких больных?

— Да разных: бывают и умственно неполноценные, и с физическими недостатками. Бывают дряхлые старики, бывают младенцы с деформациями, мужчины и женщины — парализованные, умственно отсталые, просто в беспомощном состоянии.

— И персонал больницы их всех убивает? — повторил он, не в силах поверить.

Ильза зарыдала.

— Каюсь! Каюсь! Я знала, что так нельзя!

Карла смотрела на Петера. От его надменности не осталось и следа. Какое удивительное превращение! На протяжении лет он слышал, как каются в своих незначительных прегрешениях процветающие католики, живущие в зеленых пригородах, а теперь он вдруг столкнулся с настоящим злом. И был потрясен до глубины души.

Но что же он будет делать?

Петер встал. Он взял Ильзу за руки и поднял с места.

— Возвращайся в лоно церкви, — сказал он. — Исповедуйся своему духовному отцу. Господь простит тебя. Уж это я знаю.

— Спасибо, — прошептала она.

Он отпустил ее руки и взглянул на Генриха.

— Нам, остальным, возможно, будет не так просто, — сказал он.

Потом он отвернулся от них и снова преклонил колени в молитве.

Карла посмотрела на Генриха, тот пожал плечами. Они встали и вышли из комнаты, Карла — обнимая за плечи плачущую Ильзу.

— Останемся на службу, — сказала Карла. — Может быть, он потом еще с нами поговорит.

Они вошли в неф. Ильза перестала плакать и немного успокоилась. Фрида держала Генриха за руку. Они сели среди других прихожан — состоятельных мужчин, пухленьких женщин и непоседливых детишек в нарядной одежде. Вот такие люди никогда не убили бы больного человека, подумала Карла. А их правительство — убивало от их имени. Как такое могло происходить?

Чего можно было ждать от отца Петера, она не знала. Было ясно, что в конце концов он им поверил. Сначала он хотел от них отмахнуться, объяснив их рассказ политическими мотивами, но искренность Ильзы его убедила. Он пришел в ужас. Но он ничего не обещал — кроме того, что Господь простит Ильзу.

Карла оглядела церковь. Убранство было более красочное, чем привычная обстановка протестантских церквей. Здесь было больше статуй и изображений, больше мрамора и позолоты, были хоругви и свечи. Она вспомнила, что протестанты и католики вели войны из-за таких пустяков. Как странно ей было, что в мире, где могут убивать детей, кто-то думает о свечках.

Началась служба. Вошли священники в своих одеяниях, отец Петер был среди них самым высоким. Карла не могла ничего понять по его лицу, там читалось только суровое благочестие.

Она безразлично слушала гимны и молитвы. Она так молилась за отца — а через два часа нашла его дома на полу, жестоко избитого, умирающего. Ей его не хватало, каждый день, иногда каждый час. Молитвы его не спасли, не помогут они и тем, кого правительство признало бесполезными. Требовалось дело, а не слова.

От отца ее мысли обратились к брату Эрику. Он был где-то в России. Он написал домой письмо, торжествующе сообщая о стремительном продвижении немецких войск, и яростно отказывался верить в то, что Вальтера убило гестапо. Совершенно ясно, считал он, что из гестапо отец вышел цел и невредим, а потом на улице на него напали преступники, или коммунисты, или евреи. Он жил в мире фантазий, не имеющих отношения к реальности.

Может быть, то же можно сказать и про отца Петера?

Петер взошел