Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Карла начинала злиться. Охс был явно на стороне Вилриха! Почему отец это терпит?

Пастор Охс спросил:

— А это были дети, страдающие одним расстройством или разными?

— Разными, — сказал Вилрих, открывая лежащую на столе папку. — Идиотия, синдром Дауна, микроцефалия, гидроцефалия, паралич, деформация конечностей, головы и позвоночника.

— Вам было дано предписание послать в Акельберг детей с этими расстройствами.

Это было первое упоминание об Акельберге и первое предположение, что Вилрих получил предписание от руководства. Может быть, пастор Охс был более искусным дознавателем, чем казался.

Вилрих открыл рот, чтобы что-то сказать, но пастор Охс опередил его новым вопросом:

— А они должны были получать одинаковое лечение?

Вилрих улыбнулся.

— И снова, меня об этом не ставили в известность, поэтому я ничего не могу вам сказать.

— Вы просто исполнили…

— Полученное предписание, да.

— Вы благоразумный человек, — улыбнулся пастор Охс. — Вы осмотрительны в выборе слов. А дети были разного возраста?

— Сначала программа ограничивалась детьми до трех лет, но потом — да, ее распространили на все возрастные группы.

Карла отметила упоминание «программы». Раньше существование программы не признавали. Она начала понимать, что пастор Охс умнее, чем мог показаться на первый взгляд.

Следующую фразу пастор Охс произнес, словно подтверждая сказанное раньше:

— И в программу включили всех неполноценных еврейских детей, независимо от того, какая инвалидность у них.

Наступила тишина. Вилрих был шокирован. Откуда пастор Охс узнал о еврейских детях, удивилась Карла. А может быть, и не знал, а сказал наугад.

Помолчав, пастор Охс добавил:

— Следовало сказать, еврейских детей и детей от смешанных браков.

Вилрих не ответил, но едва заметно кивнул.

— Сейчас такое время, такая эпоха, — продолжал пастор Охс, — что редко когда еврейским детям отдается предпочтение, не так ли?

Вилрих смотрел в сторону.

Пастор встал, и, когда снова заговорил, в его голосе звучал гнев.

— Вы сейчас мне сказали, что отослали в спецбольницу десять детей, страдающих от разных заболеваний, при которых просто не могло помочь одно и то же лечение. И никто из них не вернулся. И что в первую очередь отсылали евреев. Что, вы думали, с ними будет? Именем Господа Бога, что вы обо всем этом думали?

У Вилриха был такой вид, словно он готов был заплакать.

— Вы, конечно, можете мне не отвечать, — сказал Охс, уже тише. — Но настанет день, когда вас снова спросят об этом. Спросит тот, кто выше вашего руководства и на самом деле выше всех властей в мире.

Он вытянул вперед руку, обвиняющим жестом указывая на Вилриха.

— И в этот день, сын мой, тебе придется ответить!

С этими словами он повернулся и вышел из комнаты.

Карла и Вальтер последовали за ним.

Инспектор Томас Маке улыбнулся. Иногда враги государства сами выполняли его работу. Вместо того чтобы делать свое дело тайком и прятаться там, где отыскать их будет нелегко, они являлись к нему сами и великодушно предоставляли неопровержимые доказательства своих преступлений. Они вели себя точно рыба, которая безо всякой наживки и крючка выпрыгивает из реки прямо в садок рыбака и просит, чтобы ее зажарили.

Такой рыбой был и пастор Охс.

Маке перечитал его письмо. Оно было адресовано министру юстиции, Францу Гюртнеру.

«Уважаемый господин министр!

Правда ли то, что правительство убивает детей-инвалидов? Я спрашиваю вас об этом прямо, потому что мне нужен честный ответ».

Какой дурак! Если ответ — «нет», то это преступная клевета, а если «да» — то Охс виновен в проникновении в государственную тайну. Неужели он сам этого не понимает?

«Когда стало невозможным дольше игнорировать слухи, которые ходят среди моих прихожан, я посетил Ванзейский детский дом и говорил с его директором, профессором Вилрихом. Его ответы были столь неутешительными, что я убедился: происходит что-то ужасное, предположительно — преступление и бесспорно — грех».

И он еще смеет писать о преступлении! Неужели ему не приходит в голову, что обвинять правительственных агентов в незаконных действиях — само по себе незаконное действие? Он что, воображает, что все еще живет при дегенеративной либеральной демократии?

Маке был в курсе того, о чем писал Охс. Программа называлась «Акция Т4», поскольку ее адрес был Тиргартенштрассе, 4. Официально учреждение называлось «Благотворительный фонд лечения и призрения», несмотря на то что находилось в подчинении личной канцелярии фюрера. Занималось оно безболезненным умерщвлением неполноценных людей, которые не могли жить без дорогостоящей медицинской помощи. За последние два года они отлично поработали, уничтожив десятки тысяч бесполезных людей.

Проблема заключалась в том, что общественное мнение Германии было еще недостаточно благоразумным, чтобы понимать необходимость этих смертей, поэтому программу пока приходилось держать в тайне.

Маке входил в число посвященных. Он получил повышение и стал инспектором, и наконец его приняли в элитарные военизированные охранные войска нацистской партии, СС. Его коротко проинформировали об «Акции Т4», когда передавали дело Охса. Он чувствовал гордость: теперь он был совсем свой.

К несчастью, люди были так неосторожны, и существовала опасность, что тайна