Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

* * *

Было ясно, что на шитом рушнике патриарха никто Эльге не преподнесет. Испросив позволения, она послала Одульва к патриарху и получила в ответ приглашение посетить его.

Наутро во двор палатиона Маманта вновь вынесли носилки. Эльга уселась и в сопровождении вестиаритов под началом Даниила (которого, как выяснили отроки, на самом деле звали Даглейк) пустилась в недалекий путь до гавани. Кроме женщин, с нею ехали только трое приближенных: Мистина, его зять Войко и Алдан. По сторонам мощенной кирпичом дороги тянулись полевые наделы и заросли. Освоившись с архонтиссой росов, Даглейк охотно отвечал на вопросы женщин: вот это – виноградник, там растет ягода, из сока которой делают вино, но сейчас она еще не созрела. Вот эти листья, похожие на дружелюбно раскрытую ладонь с толстыми пальцами, – сики. А это – оливы, лимоны, гранаты. Издалека толстые узловатые стволы олив казались одетыми серебристым сиянием, но вблизи становились видны тонкие ветки с длинными узкими листьями. Плоды их – соленые и в уксусе – женщины уже видели среди доставляемых им припасов, и теперь веселились, глядя, как это все растет. По большей части деревья были невысоки, зато пышнокудры – над тонким, зачастую кривым стволом клубилась широкая крона.

– Чем-то похоже на иву! – Эльга с любопытством разглядывала тонкие веточки. – Но стволы будто изглодал кто!

– Вот эти – очень стары! – Даглейк показал на оливы, будто распавшиеся от времени на две части. – Им, может, лет по пятьсот!

– Любопытно! – Эльга обернулась к Уте. – У нас деревья посильнее собой.

– Зато красоты такой не найдешь! – Ута кивнула на гранатовое дерево у каменной стены: усыпанное ярко-красными крупными цветами, что соседствовали на тех же ветках с мелкими, еще неспелыми плодами.

– Ты увидишь, как красиво будет, когда все это созреет! – сказал Даглейк. – Как раз когда подойдет время вашего приема в Мега Палатионе, все эти цветы превратятся в «пунические яблоки», красные, как кровь!

В гавани Эльга со свитой уселась в лодьи и поехала сперва вдоль Босфора, потом через устье Суда – к Боспорию, той же гавани, где они стояли в день прибытия. Только теперь, дней через десять по приезде, великий Город выразил готовность раскрыть перед нею ворота. На причале их встречал сам этериарх Савва верхом и другой, тоже конный, отряд вестиаритов. Эльгу ждали другие носилки, ее свиту – лошади.

– Я хочу увидеть Золотые ворота! – сказала Эльга Савве, когда он поприветствовал ее и проводил к носилкам. – Ты покажешь их мне?

– Может быть, на обратном пути, – с сомнением ответил Савва. – Мы сейчас к северу от Города, на берегу Сунда, а Золотые ворота – с южной стороны стен, близ Пропонтиды[415]. Нехорошо заставлять патриарха ждать.

– Надо думать, щита моего дяди Одда на них уже нет?

– Никогда не видел.

– Куда он мог деться, как по-твоему?

– Надо думать, украли! – засмеялся Савва. – Это такой город – тут ничего нельзя оставить без присмотра, а что исчезло, то обычно не находится. Сейчас мы приглядим за вами, но на будущее скажи своим людям: как будете в Городе, пусть следят за своим имуществом в оба глаза.

В громаде стены ворота казались дверкой. Они вошли… И началось… Люди Саввы взяли за повода коней, на которых ехали боярыни: изумленные и растерянные, те не удержали бы животных, а так от них требовалось лишь удержаться самим.

Эльга еще в Киеве, пока готовилось посольство, выспросила у купцов как можно больше о граде Константина. Она знала, что здесь нет ничего особенно страшного и по этим улицам можно пройти – с должной осмотрительностью – без опасности для жизни. Но одно дело – знать, а другое – видеть своими глазами эти каменные стены зданий, похожие на горные гряды, каменные столпы высотой… такой высотой, что кружится голова. С непривычки казалось, что они падают все разом прямо на тебя. Поначалу мучило желание сжать голову руками и зажмуриться: те, кто привык видеть вокруг избы, очутился среди каменных строений высотой с три-четыре избы, поставленных одна на другую! Они уже попривыкли к своему палатиону Маманта, но увидеть вокруг себя сразу десятки таких – совсем иное дело. Полукруглые своды дверей и окон, с тонкими столпами из тесаного камня, с резьбой, с фигурами… Опыт их собственной жизни или даже рассказы бабок не предлагали ничего подобного, им было не с чем сравнить увиденное, не находилось слов для описания. И оттого все вокруг казалось сном.

Камень, везде камень. Белый и гладкий или серо-желтый и шершавый. Ни одной избы бревенчатой. Даже под ногами не земля – тоже каменные плиты. Казалось, и вместо воздуха здесь жидкий камень – густой и раскаленный южным солнцем. За громадами камня всех видов не разглядеть неба – все это давило, будто сыпалось на голову, отчего слабели ноги и крутило в животе. Ни в одном дурном сне они не встречали такого: улицы будто ущелья между каменными стенами, нигде нет выхода на простор, одно ущелье выводит в другое, и везде эти ряды столпов, полукруглые своды, резьба… И люди, люди: живые и каменные.

Но каменные хоть стояли спокойно. Живые толпились на улицах и площадях, оборачивались, показывали на Эльгу и ее приближенных. Что-то кричали. Княгине не привыкать быть на виду, но никогда еще на нее не смотрели как на чудо морское! Какие-то смуглые оборванцы в широких дырявых рубахах пытались лезть ближе, протягивали руки – люди Саввы отгоняли их плетьми и древками копий.

А потом русы оказались на огромной площади. И снова вскрикнули, пораженные. Посередине высился огромный толстый столп. Примерно такими должны быть те столпы из преданий, по каким можно добраться до неба. И кое-кто уже пытался это сделать – наверху стоял бронзовый всадник. Конь его держал приподнятой переднюю ногу, будто намеревался шагнуть вниз, и Эльга ощутила дурноту. Всадник же поднял руку, будто приветствуя богов – не людей же, жалких букашек, которых ему и не заметить со своей небесной высоты. Столп опирался на каменную подставку величиной с хорошую избу, куда вели с десяток белокаменных ступеней.

– К-кто это? – Эльга невольно указала на него