Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

И стоило ей лишь допустить в мыслях, что скажет «да», как сам Сыр-Матер-Дуб словно перевернулся. Она будто умерла мгновенно и родилась заново: замелькали образы другой жизни, другой земли, семьи… Все это останется за спиной – Хотимирль, Благожит, Толкун-Баба…

Но род ей измены не простит. Бывает, что женка не одолеет искушения и бежит от постылого мужа к другому. Редко такое бегство удается: род затевает тяжбу с родом, во избежание бесчестья, и женка, если совсем не хочет возвращаться, отправляется в Невидье, пополняя число чернавок, отторгнутых родом людским. И неужели она, княгиня, отрада и гордость племени, разделит эту позорную участь?

Перед глазами встала Толкун-Баба – та, которую Карислава боялась в детстве и почитала в зрелом возрасте. Толкун-Баба проклянет ее за предательство и бесчестье. Истолчет в своей ступе… она умеет истолочь живого человека, так что он станет мертвым, убеги хоть за тридевять земель…

– Нет, пусти! – Уже было готовая покориться, Карислава рванулась из рук Людомира. – Не будет добра! Погубим мы и себя, и роды свои…

– Я никого не боюсь! – рявкнул Людомир и даже топнул, в точности как бык, вновь схватил ее за руки. – Пусть мне помешает кто! Пусть мне Благожит помешает и все деды-бабы его! Я как сказал, так и сделаю!

Дышащий жаром, он пылал от гнева и уже не слушал Кариславу: лишь уловив ее колебание, почти согласие, больше не сдерживался. Обхватив женщину, Людомир оторвал ее от земли, готовясь нести в лодку. Карислава закричала изо всех сил, молотя кулаками по его горячим, влажным от пота плечам.

И вдруг Людомир издал дикий вопль, пошатнулся и рухнул на песок. От лба голову пронзила резкая боль, будто туда вошло копье и пробило череп насквозь. Карислава, упавшая вместе с ним, кричала от ужаса и пыталась вырваться; он уже не держал ее, точнее, не замечал, что по-прежнему сжимает в судорожных объятиях какое-то существо. Ужасный крик его разнесся над рекой, камышами, ивами, будто здесь вдруг выскочило со дна невиданное чудовище.

Отроки выскочили из лодки и бросились к ним: им в первый миг показалось, будто женщина, сопротивляясь, ударила князя ножом или что-то вроде этого. В темноте было трудно разглядеть, что за неистовая возня происходит на песке и почему князь кричит не переставая. Карислава тоже кричала и барахталась, пытаясь выбраться из-под тяжелого тела. Ясно было одно: Людомир навлек на себя какую-то страшную беду, но какую?

Плат свалился с головы Кариславы и закрыл лицо; вслепую, наступая на длинный размотавшийся конец, она кое-как отползла-отковыляла в сторону и поднялась на ноги. Людомир бился на песке, беспорядочно размахивая руками, крик сменился мучительными стонами. Карислава отскочила, хотела было бежать, но опомнилась. Людомир ей больше не угрожал, напротив – нуждался в помощи. В него вцепился какой-то злой дух и невидимыми клыками грыз голову изнутри.

А ведь она пыталась ему сказать: остановись, опомнись, побойся богов! Почему он не послушал!

Отроки бестолково метались над господином, не зная, что делать.

– Дайте ему воды! – крикнула Карислава, лихорадочно пытаясь закрепить плат на голове, чтобы хоть держался.

Один метнулся назад в лодку, схватил кринку с медом, выплеснул, что там оставалось, дрожащими от ужаса руками зачерпнул воды, принес.

– Держите его! – распоряжалась Карислава. – Он же зашибется!

Хорошо, что кругом был песок: Людомир бился, ничего не видя, и мог расшибить голову о ствол или камень. Отроки, наконец одолев ужас, приступили к нему: двое уцепились за руки, двое сели на ноги, но видно было, что им нелегко и вчетвером удерживать своего могучего господина.

Карислава встала на колени и попыталась его напоить. Но едва она влила немного воды ему в рот, как Людомир захрипел и дернулся; отроки едва успели отскочить, как его стошнило – с такой силой и обильностью, будто из ведра с размаху плеснули.

– Повезем его назад! – воскликнула Карислава, когда рвота прекратилась. – Только Толкун-Баба…

Обмениваясь бессвязными восклицаниями, отроки сняли пояса и связали ими Людомира: иначе он, вздумай снова биться, опрокинул бы лодку и погубил всех. С трудом затащили его внутрь, взялись за весла. По пути Карислава думала, куда его везти. Проклятые русы сожгли Кокурину весь, теперь в ближайшей округе и пристанища близ берега нет.

– Назад, на луг, где игрища! – решила она. – Там люди, оттуда отвезут. А может, и Толкун-Баба не ушла еще…

Игрища уже затихали, лишь видны были издали летающие во тьме живые огни – витени в руках резвой молодежи. Одни гуляки наплясались до одури, другие напились до бесчувствия, и возле каждого куста белели рубахи спящих. С гребня берега доносилось протяжное девичье пение, у отмели раздавался приглушенный визг купающихся.

Карислава осталась с Людомиром в лодке на отмели, а отроков послала за помощью. Людомир уже не бился, но на оклики не отзывался и лишь стонал от боли. Первым прибежал Жировит с другими волынцами, потом Благожит. Вскоре толпу уже пришлось отгонять. В задних рядах рассказывали, будто на Людомира у реки напал водяной и откусил ему голову, оттого он так стонет. Дикий вопль водяного, когда тот выскочил из воды, иные слышали своими ушами.

Но Кариславе было не до того, чтобы развеивать слухи. Она велела найти волокушу с лошадью – одну из тех, какими на луг к костру доставили угощение и бочонки с пивом. Увидев в толпе Гораву, марушку, велела как можно скорее разыскать Толкун-Бабу.

Хорошо бы и Яру тоже, хотела она сказать, но не стала. Верила, что Яра не пропадет – девка совсем взрослая. А вот у князя волынского дела были плохи.

Вдруг заметив, что лицо у нее мокрое, Карислава в удивлении подняла голову. Оказывается, пока они плыли назад, начался дождь – пока не сильный, мелкий и редкий, но небо без единого светлого проблеска обещала поливать до рассвета.

Людомира вынесли из лодки, переложили в волокушу, накрыли какими-то вотолами и повезли в Хотимирль. Карислава шла рядом с лошадью, подавленная и напуганная случившимся больше, чем могла показать.

* * *

Времени было в обрез: Толкун-Баба велела Яре быть у начала тропы, когда зайдет месяц. А до того оставались считаные мгновения: натянуло облака, начинался дождь, и светлый месяц лишь проглядывал сквозь разрывы, будто девка, которая и хочет еще погулять, и боится вымокнуть.

Большой костер догорал, лежа кучей обугленных жердей. У реки слышался какой-то