Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

отцом Билли, лицом к толпе, так, чтобы выглядело, что оба наделены равным авторитетом. Шум стих. Лен, как отец Билли и Дэй Плакса, относился к тем нескольким, кого всегда слушали в уважительном молчании.

— Я хочу спросить, хорошая ли это мысль — давать компании четыре дня форы? А если они не передумают, что кажется очень возможным, учитывая, насколько упрямы они были до сих пор. Тогда мы и в понедельник ничего не добьемся, а вдовы столько времени потеряют зря!

И возвысив голос, чтобы добиться нужного впечатления, он заявил:

— Я считаю, нельзя давать им спуску!

Его слова потонули в одобрительных возгласах, к которым присоединился и Билли.

— Спасибо, Лен, — сказал отец Билли. — Итак, у нас два предложения: первое — начать забастовку завтра, и второе — начать ее в понедельник. Кто еще хочет высказаться?

Билли наблюдал за тем, как отец ведет собрание. Следующим выступил Джузеппе (все звали его Джой) Понти, лучший солист мужского хора Эйбрауэна, старший брат Джонни, школьного приятеля Билли. Несмотря на итальянское имя, он родился в Эйбрауэне и у него был такой же выговор, как у всех присутствующих. Он тоже считал, что бастовать нужно немедленно.

Отец Билли сказал:

— Справедливости ради надо дать высказаться стороннику забастовки в понедельник.

Билли удивился, почему отец не желает использовать собственный авторитет. Если бы он высказался в пользу забастовки в понедельник, шахтеры могли встать на его сторону. Но если бы этого не произошло, он оказался бы в сложном положении: пришлось бы руководить забастовкой после того, как сам был против. Билли сообразил, что отец не всегда может говорить все, что думает.

Обсуждение перешло на более широкий круг вопросов. Запасы угля были достаточны, и дирекция могла упереться, но спрос на уголь тоже велик, и велик соблазн продавать, пока можно. Начиналась весна, скоро семьи шахтеров смогут обойтись без бесплатного угля. Позиция шахтеров подкреплялась многолетней практикой, но формально закон был на стороне дирекции.

Отец позволил обсуждению идти своим чередом, и скоро выступления стали скучнее и однообразнее. Билли гадал, зачем отец это делает, и решил, что тот надеется, что горячие головы несколько остынут. Но в конце все равно пришлось голосовать.

— Сначала — кто за то, чтобы вообще не бастовать?

Несколько человек подняли руки.

— Теперь — кто за то, чтобы начать бастовать в понедельник?

Голосовали многие, но Билли не был уверен, что этих голосов достаточно.

— Наконец, кто за то, чтобы начать забастовку завтра?

Толпа оживилась, и в воздух взметнулся лес рук. Сомнений быть не могло.

— Победило предложение начать забастовку завтра, — сказал отец. Никто даже не предложил сосчитать голоса.

Все стали расходиться. Когда они вышли на улицу, Томми весело сказал:

— Значит, завтра у нас выходной!

— Ага, — ответил Билли, — и ни гроша в кармане.

IV

Когда Фиц впервые был с проституткой, он попытался ее поцеловать, — не потому, что так хотелось, просто ему это казалось само собой разумеющимся. «Я не целуюсь», — резко ответила она с особым произношением кокни, и больше он не повторял таких попыток. Бинг Вестхэмптон сказал, что проститутки часто отказываются целоваться, что странно, — учитывая все, что они позволяют. Может быть, этот глупый запрет призван сохранить остатки уважения к себе?

Девушки круга Фица не должны были ни с кем целоваться до свадьбы. Они, конечно, целовались, но только в редкие моменты уединения: на балу в случайно всеми покинутой комнате или в зарослях рододендрона в саду загородного дома. На то, чтобы симпатия переросла в страсть, никогда не было времени.

Единственная женщина, которую Фиц целовал по-настоящему, была его жена. Она подавала ему свое тело, как повар — свой фирменный торт: сладкий, ароматный, причудливо разукрашенный, чтобы оставить наилучшее впечатление. Она позволяла ему делать что угодно, но сама ни о чем не просила. Она подставляла губы для поцелуя, открывала рот навстречу его языку, но у него никогда не появлялось ощущение, что она жаждет его ласк.

Этель целовалась так, словно пыталась надышаться перед смертью.

Они стояли в Жасминовой спальне, возле кровати с зачехленным матрасом, держа друг друга в объятиях. Она покусывала его губы, терлась языком о его язык, целовала его шею, одновременно ероша волосы и другой рукой обнимая, потом запустила руки под жилет, чтобы гладить пальцами его грудь. Когда, задыхаясь, они наконец разомкнули объятия, она, не отрывая взгляда от его лица, обхватила руками его голову, поглаживая уши и щеки, и сказала:

— Вы такой красивый!

Он взял ее за руки и сел на край кровати. Она стояла перед ним. Он знал, что некоторые постоянно соблазняют служанок, но сам он не из таких. В пятнадцать лет он влюбился в горничную, работавшую в их лондонском доме. Через несколько дней мать об этом догадалась и немедленно дала девушке расчет. А отец улыбнулся и сказал: «Но вкус у него хороший». С тех пор он не взглянул ни на одну служанку. Но Этель… Удержаться было невозможно.

— Почему вы приехали? — сказала она. — Вы же собирались до конца мая быть в Лондоне.

— Мне хотелось тебя видеть. — Он понимал, что ей было трудно в это поверить. — Я все время думал о тебе, целыми днями, и просто не мог не приехать.

Она склонилась к нему и снова его поцеловала. Отвечая на ее поцелуй, он медленно стал опускаться на спину, увлекая ее за собой на кровать, пока она не оказалась сверху. Она была такая тоненькая, весила не больше ребенка. Шпильки выпали, волосы растрепались, и он