Царь Сиона - Карл Шпиндлер

— Да, это мастер Людгер и его Анжела: я не ошибся, — проговорил снова про себя с восторгом студент.

Тот, кого он называл этим именем, между тем остановился, приподнял и положил одну ногу на другую и без церемоний чесал себе бедро. Какой-то мальчишка, проходивший мимо с корзиной угля, тоже остановился и хохотал, глядя ему прямо в лицо. Заметив это, мастер Людгер крикнул: «Вот я надеру тебе уши!» и поднял руку с таким угрожающим видом, что мальчик предпочел улепетнуть, горланя во всю мочь.

Анжела в смущении оглядывалась вокруг, и восклицание удивления вырвалось у нее при виде студента.

— Что там такое, ангелочек?

— Взгляните, батюшка, разве это не Ринальд? Вон тот высокий молодой человек? Ну, да, конечно, это он и есть. Пойдем, милый папочка, поздороваемся же с ним: он нас тоже узнал; вот он бежит навстречу. Здравствуй, Ринальд!

— Да ниспошлет Бог счастья и всяких благ моим дорогим друзьям и соплеменникам! — ответил студент, сияя весь от наслаждения радостной встречи.

— Да, Ринальд, да! — говорил мастер Людгер так же чистосердечно и радуясь, как дитя. — Вот, видишь ли, правда, что гора с горой не сходится, а люди встречаются. Ты сильно вырос, Ринальд, и у тебя уж борода. Время, значит, время… Мы не виделись, кажется, со времени Иова, не правда ли? Но, что значит этот наряд? Удивительно… Шпоры на ногах, меч, которым можно убить целую дюжину воробьев… Черт возьми! Вакхантом ты стал, что ли, или эпикурейцем?… Я мысленно всегда рисовал себе твой портрет в монашеской рясе.

— Но, папочка, — заметила Анжела, — рыцарские одежды гораздо более к лицу Ринальду, чем монашеская ряса.

— Э, милая дочка, так не говорят прямо в глаза молодому человеку. Он и сам прекрасно знает это, и никакой надобности нет ему узнавать об этом из твоих губок. А, как ты думаешь, Ринальд?

— Не налагайте печать молчания на уста моей дорогой подруги детства, мастер Людгер. Я так счастлив, что слышу опять ее голос. Не отнимайте у меня этого счастья.

— Ну, хорошо, пусть будет по-твоему. Но рассказывай живей, как ты попал к этим голландцам? Наша история очень короткая. Три месяца тому назад мы отправились в Англию. Я надеялся заработать что-нибудь моей кистью у этого шута, сумасшедшего Генриха[8].видишь ли, милый юноша, на родине теперь нашему брату плохо приходится. Но, увы, и здесь не повезло. Его величество король связался уже с несколькими эльзасскими и швейцарскими бездарными плутами, в том числе, представь себе, оказался и беспутный Гольбейн[9]. И вот мастер Людгер Ринге оказался лишним. Вслед за королем и его приспешники, разумеется, также во мне уже не нуждались. При таких обстоятельствах я, разумеется, не вывез ничего из Англии, если не считать нескольких английских и французских ругательств и проклятий… Кроме того, я оставил там мертвое тело: там умерла наша старая няня, и, благодаря этому случаю, ко всем моим заботам прибавилась еще новая — попечение об этой принцессе, оставшейся на моей шее. Сюда я приехал с целью посетить человека, у которого в доме я жил двадцать три года тому назад, когда расписывал две залы в доме богатого Корнелиса. В те времена все было лучше, чем теперь, милый Ринальд, поверь мне.

— Теперь твоя очередь, Ринальд, — сказала Анжела, с нетерпением ожидавшая, пока кончит отец. — Ну, говори же, благодаря какому счастливому случаю мы видим тебя здесь? Вернешься ли ты с нами на родину? У нас есть место в фургоне, так как мы похоронили бедную Лизбетту… Отец, наверное, не будет противиться этому, если ты захочешь занять это место и ехать с нами…

— Гм, кто знает? — возразил шутливо Людгер, принимая будто бы серьезный вид.

Ринальд между тем, в ответ на слова Анжелы, взял ее за руку и сказал:

— Тысячу раз благодарю за предложение, но я не должен возвращаться пока в Мюнстер.

— Не должен? Почему? Кто может мешать тебе? Понимаешь ли ты что-нибудь во всем этом, батюшка? Я думаю, господин Зибинг, викарий церкви святого Морица, встретил бы его с открытыми объятиями, не правда ли? Разве он не заботился о тебе с ранних лет, милый Ринальд? Не говорил ли ты сам, когда оставлял Мюнстер, что он дал тебе необходимые средства для того, чтобы изучать науки в Кельне? Видишь, я не забыла ни одной мелочи из всего, что касается тебя. Я часто думала о тебе: сказать тысячу раз — это мало.

Пока она говорила, отец нетерпеливо шагал по широким плитам улицы.

— Анжела! — воскликнул Ринальд с внезапным порывом нежности. Но, как будто вспомнив о чем-то важном, он остановился, отступил шаг назад и прибавил тихим голосом и печально:

— Викарий сам, мой опекун, заменявший мне прежде совершенно родного отца, в гневе своем на меня запретил мне возвращаться домой. Еще не пришло время нарушить это запрещение.

— Если так, нельзя ли узнать, в чем дело, и не можешь ли ты говорить о себе яснее, Ринальд? Мы стоим здесь уже час на солнечном припеке, а все еще не знаем…

— Скажу вам в двух словах, в чем дело. Я покинул Кельн и вместо теологии стал изучать светские науки у одного профессора в Страсбурге, последователя учения Лютера. Мои верования и все мои стремления принадлежат теперь всецело новому учению. Я не могу оставаться приверженцем мрака, царящего в родном моем городе. По природе я слишком искренен, чтобы лицемерить, как мой соотечественник Бернгард Роттман, столь же неблагодарный воспитанник моего опекуна, которого я нашел в Кельне. Вот я и сообщил господину Герману Зибингу о перемене моих взглядов и намерений в жизни. В ответ на это он прислал мне немногое, оставшееся от моего наследства, и сурово запретил мне показываться ему на глаза. Тогда я, с моим небольшим запасом денег, пришел сюда, в Голландию, и живу здесь в полном одиночестве. Единственный мой спутник — это сочинения доблестного Гуттена. В них я черпаю утешение, когда настоящее становится слишком тяжелым и грозит сломить меня. Вот и вся моя история…

— Вы стали лютеранином, Ринальд? — спросила Анжела серьезно и печально.

Он вздохнул, прежде чем ответить.

— Если вы хотите так назвать это… В известном смысле да, добрая Анжела. Но если это дурно, то я уже наказан жестоко тем, что вы меняете обращение со мной и говорите мне «вы» вместо «ты», которое связывало нас с детства, как брата и сестру.

Анжела не произнесла ни слова, но продолжала стоять, упорно глядя в землю. Мастер же Людгер в смущении откашлялся, потер себе руки и сказал, запинаясь:

— Гм, да… Конечно, лютеранин или что другое, если не для нее, то для меня это безразлично. Кто достаточно пожил и приобрел опыт, тот знает, как следует относиться к этим вещам. Я не осуждаю женщин за то, что они так цепко держатся старых учений и верований, но… Это не должно мешать нашей дружбе с вами, молодой человек.

Они пожали руки друг другу. Эта беседа была прервана пронзительными звуками уличной музыки на мотив веселой песни. Целый оркестр собрался у ворот соседнего дома. Во главе толпы музыкантов находился скоморох в одежде из пестрых лоскутьев, извлекавший самые невероятные, нескладные звуки из инструмента в виде мешка с трубой, причем молодец подпрыгивал и выделывал всякого рода смешные движения.

— Что это все означает? — спросили Людгер и Анжела.

— Это свадьба, друзья мои, — ответил юноша. — Хозяин этого дома, другими словами гостиницы «Трех Селедок», справляет сегодня свадебный пир. Я здесь живу, так как гостиница эта приходится мне по карману, к тому же в ее стенах живет человек замечательный в своем роде, которого я изучаю с таким же интересом, как иную книгу. Взгляните, вот он сам стоит на пороге дома. Он кланяется нам. Держу пари, он пригласит вас принять участие в празднестве: меня он уже звал, как своего домашнего, конечно. Я уверен, что он вас тоже пригласит: в своем кругу, сравнительно узком, он также щедр и гостеприимен, как какой-нибудь знатный господин в своих поместьях.

Между тем на пороге дома показался сам герой торжества, в праздничной одежде и украшенный цветами. Он подал знак музыкантам приостановиться и подошел к Ринальду и его спутникам. С достоинством поклонившись им, он сказал приветливо:

— Друзья моего почтенного постояльца и нахлебника будут всегда и моими друзьями: осмеливаюсь, господа, просить вас разделить с нами скромную трапезу. Вы окажете большую честь моему дому, если примете милостиво приглашение принять участие в нашем празднестве.

С этими словами он подал Анжеле букет свежих роз.

— Возьми, Анжела… Мы должны благодарить за любезное предложение и думаю, что мы могли бы принять его, если…

Слова Людгера были прерваны грянувшей снова музыкой; но толпа музыкантов разделилась теперь на две части, образовав проход для гостей, которые должны были таким образом с почетом вступить в дом. Хозяин дома шел впереди, следуя испанскому обычаю.

— Уйдем, отец! — молящим голосом шептала девушка на ухо отцу. — Этот человек мне очень не нравится.