Кью - Лютер Блиссет

Ее улыбка… Она одна. Наедине со мной. Королева-мать династии Микешей, общающаяся с аристократами и торговцами, покровительствующая художникам и ученым. Королева в городе проституток и придворных. Поэты, которым она оказывает покровительство, посвящают ей свои произведения. Я листаю книгу известнейшего Ортензио Ландо: «Благороднейшей и изысканнейшей Беатрис де Луны». Она улыбается, но не смущенно, а приглашающе.

Она расспрашивает меня о «Карателло», об управлении им, о девушках. Она садится рядом со мной. Эта женщина, которую не волнует, кем я был, не хочет знать, какие реки крови я пролил и видел. Эту женщину интересую сейчас я. В настоящем времени. Эта женщина сейчас говорит о моей гуманности. Она говорит, что чувствует, хоть я и сопротивляюсь ей. Она может открыть мою человечность под броней, под которой я прятался столько времени, под огнеупорным материалом, в который я превратил свою кожу, чтобы не получить новых ран.

Еще один глоток вина.

Эта женщина. Эта женщина хочет меня.

Беатрис.

Как все могло бы случиться.

Сейчас.

Глава 26

Мы спускаемся вдоль по руслу По, которое соединяет Феррару с побережьем, с пятьюстами экземплярами «БлагодеянияХриста», погруженными на две лодки — они предоставлены для этой цели Ускве. Солнце высоко стоит над грязной водой, которую пристально изучают птицы, добывающие себе пищу у нас над головами и на стремнинах реки. Промозглость и холод заставляют нас окоченеть даже под тяжелыми шерстяными одеялами.

Я замечаю это слишком поздно.

Лодка, транспортирующая первую половину груза, резко сворачивает в сторону прямо перед нами. Нос лодки уходит вправо, чтобы избежать столкновения с плотом, неожиданно выскочившим из камышей и направившимся к середине реки. У меня за спиной раздаются испуганные крики рулевого. Мгновение спустя плот исчезает в старице, вход в которую скрыт густыми зарослями. Плот — рядом с ней, справа, с тремя низко склонившимися силуэтами на борту.

Инстинктивно хватаюсь за аркебузу и пытаюсь прицелиться, но они уже исчезли. Командую рулевому:

— За ними!

Резкая смена курса, чтобы не отстать. Слышатся крики и всплески воды, мы входим в узкий канал лишь для того, чтобы столкнуться с двумя плавающими в воде лодочниками. Плот и лодка постепенно удаляются. Мы поднимаем их на оорт. У одного идет кровь из виска — голова разбита.

— Не упустить их!

Себастьяно Горбун ругается. Упираясь в дно длинным шестом, мы потихоньку продвигаемся вперед.

Перебинтовывая голову раненого тряпкой, я оборачиваюсь ко второму пострадавшему:

— Что за мудаки это были?

Он отвечает на одном дыхании:

— Разбойники, дон Лудовико, это была засада. Безбожные бандиты. Смотрите, что они с ним сделали!

Я тоже хватаю шест, перехожу на нос, чтобы направить корабль в незнакомое русло. Раздается гнусавый голос кормчего Микеша:

— Это похуже, чем лабиринт, ваша милость. Болота и змеи миля за милей. Оттуда никто не возвращался.

Я возражаю:

— Больше половины груза было на той лодке. У меня нет ни малейшего намерения потерять его.

Мне удается разглядеть корму лодки — они плывут не слишком быстро, возможно, не ожидают преследования. Еще одна излучина слева, а потом — вход в новый, очень узкий канал, и тут мы полностью теряем ориентацию. Полдень, солнце в зените — ландшафт совершенно незнаком. Мы по крайней мере на две мили удалились от реки.

Изо всех сил оттолкнувшись шестом, я ловлю себя на мысли, что вернусь в Феррару, лишь отобрав свой груз. Если я сконцентрируюсь на мысли, что утону здесь, то так оно и будет, и от этого я едва не смеюсь, но меня сдерживает то, что Себастьяно сзади ругается и обливается потом, отталкиваясь от илистого дна.

Я вижу, как две лодки исчезают прямо перед моими глазами, словно провалившись под воду. Ищу приметы: рассматриваю пейзаж на берегу протоки, чтобы вспомнить конкретное место, где я потерял их из виду. Так — засохшее дерево с ветками, погруженными в воду.

— Быстрее, быстрее!

Ругань Себастьяно ускоряет ритм наших судорожных бросков по воде. Вот и дерево. Я киваю Горбуну, делая знак остановиться. Обшариваю шестом противоположный берег, пока не нахожу место, где тростник растет чуть реже. С виду место совершенно непригодно для навигации, но они не могли уплыть ни в каком другом направлении.

— Вперед! Сюда!

Себастьяно гнусавит:

— Ваша милость, послушайте меня: оттуда нам не вернуться.

Бросаю взгляд на раненого. Кровь остановилась, но он попрежнему без сознания. Второй лодочник решительно смот рит на меня, сжимая в руках изящное весло:

— Идем!

Я расчищаю путь для лодки, раздвигая тростник, который смыкается сзади и у нас над головами. С помощью шеста исследую заросли пядь за пядью, в нескольких локтях перед носом суденышка. Этот тростниковый лес, должно быть, тянется перед нами еще много миль. Мы продвигаемся осторожно, в полной тишине. Трясина тянется вплоть до низкого и плоского песчаного островка.

Лодка. Пять человек: один защищает плот, остальные четверо тащат два ящика. Они уже добрались до узкой косы твердой земли. Оба моих гребца поддерживают ритм, в то время как я сосредотачиваюсь на аркебузе. Они нас не видят. Мы быстро скользим по стоячей воде. Он поднимает взгляд слишком поздно, когда я уже прицелился. Выстрел разгоняет тучи птиц в разных направлениях. Когда дым рассеивается, я вижу, как он ползет к своим подельникам. Одна коробка брошена — его грузят на плечи. Мы отважно вытаскиваем свою лодку на островок. Я беру дагу и прыгаю туда: в грязи по пояс, увязая, как бревно. И все же мне хочется смеяться. Себастьяно выбирается на землю чуть подальше и помогает мне.

— Быстрей, быстрей, ваша милость, они уходят!

Бросаю второму лодочнику:

— Заряжай аркебузу, оставайся здесь и стереги лодку!

Вперед по тропинке на узкой косе… Мы видим их, ковыляющих впереди с коробкой и с раненым. Я совсем выбился из сил, сбил дыхание, но по-прежнему страшно хочется смеяться.

Снова просвет и множество островков, заросших тростником. Если я пробегу хотя бы еще немного, у меня разорвется сердце.

Неожиданно они останавливаются.

Я замедляю ход.

Себастьяно рядом со мной сплевывает на землю. Делаю глубокий вдох, вытаскиваю пистолет. Мы идем в наступление — оказалось, они вооружены только палками. Раненый уже на земле, должно быть, он мертв. Бледные, испуганные лица, вместо одежды — грязные лохмотья. Все они тощие, со спутанными волосами, босые ноги… Теперь, когда мы приблизились вплотную, я навожу пистолет и встречаю взгляд раненого: он не потерял сознания — моргает. Крови не видно.

В этот момент и появляются они.

Легкое шуршание тростника, и возникает тридцать призраков, одетых в лохмотья, с заостренными палками и косами в руках.

Дерьмо.

Они повсюду вокруг, насколько простирается взгляд — какой же я набитый дурак! — Горбун Себастьяно показывает на громил, выступающих из зарослей.

Неужели именно так все должно закончиться?

Вот теперь я смеюсь. Смеюсь, чтобы выплеснуть усталость и напряжение. Должно быть, это их совершенно поражает, потому что они прижимают свои орудия к груди и в сомнении отступают.

Из гущи тростника вырывается настоящий смерч. Силуэт, заставляющий склониться все остальные. Ряса, облепленная грязью, две перекрещенные деревяшки, свисающие с цепи, образуют распятие. В руке он сжимает сучковатую палку, которую опускает направо и налево на плечи своих верноподданных, бормоча непонятные слова.

Он подходит к ящику и открывает его. Я вижу, как он возводит очи к небу. Он обращается к толпе с речью, в которой звучат уже укоризненные ноты.

Он приближается к нам:

— Perdono, perdone fratres, perdono[84] — Серая борода длиннее, чем у меня, покрыта коркой из грязи и насекомых. Глаза — два голубых угля между морщинами, в которых скопилась многовековая грязь. Волосы падают на плечи, напоминая птичье гнездо.

— Perdonate fraters. Simplici ingegni, sicut pueri. Для еды, еды solum. Nunquam libres viderunt,[85] они не понимают, что это.

В тот же миг я чувствую движение на всех окружающих островках. Тростник сплошь заполнен людьми — я повсюду вижу дыры, тени жилищ. Широкие гнезда, удерживаемые ремнями и палками на уровне воды.

Деревня. Боже мой! Тростник оказался деревней.

— Они не знают о вашей миссии. Они не умеют читать. Они не преступники, просто бедные невежественные. Я, — он прикладывает руку к груди, — брат Лючиферо, францисканец.

Он пытается подобрать слова:

— Не бойтесь, глубокоуважаемые братья, я все понимаю. Вы миссионеры из аббатства. — Он указывает на ящик: — Христианские книги. Они не понимают, что это.