Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Шкурки мои где? – то и дело спрашивал он.

– Все здесь, не тревожься, – отвечал незнакомый девичий голос. – Лежи тишком.

Потом появился Косач.

– Да вот они, шкурки твои! – тот показал, что две белые шкурки лежат под подушкой, набитой уже свалявшимся пухом рогоза. – Что ты, как оборотень о своей кожурине…

Берест сжал мягкую пушнину горячей рукой, и явь опять тихо уплывала в марево. Марево было не черным, а тускло-огненным, с неприятным зеленоватым оттенком.

Только на четвертый день Берест наконец встал, а на пятый смог пуститься в путь.

– Обогнали они нас уже, – теперь, когда они покинули весь, рассказал Косач. – Как ты свалился, я смекнул: дорога тут рядом, могут и сами здесь встать. Отвел лошадей в лес, сам при них два дня просидел. Те и правда переночевали, да тебя не тронули. Лежит отрок хворый, чего им? Талица сказала, они сунулись в избу, тебя увидали, заразы испугались да ушли. Не спросили даже ничего.

– Какая Талица? – Берест вспомнил девку лет четырнадцати, мельком виденную в избе.

– Да дочка… хозяйкина… – Косач отвел глаза. – Добрая девка такая. Ну, а как они утром ушли, я с лошадьми воротился.

– Постой… – Берест, еще плохо соображая, обернулся к нему. – Ты видел, как русы прошли?

– Ну?

– И что? Они, выходит, на… на сколько дней от нас отстали?

– На… – призадумался Косач. – На два. А теперь уж обогнали на два дня.

– Как же у них так быстро выходит? Они уже дня на четыре должны отстать! Мы же о двуконь!

– Так и они!

– А их сколько?

– Человек сорок. Я не считал всех-то.

– Сорок человек – о двуконь? Мы же тридцать голов у них угнали!

Косач только развел руками: а мне почем знать?

Теперь Берест и Косач шли следом за своими врагами. Расспрашивая в весях, где русы уже проехали, скоро они выяснили немало. И Мистину, и Люта знали в лицо. Значит, Берест не ошибся, когда на переправе узнал Свенельдича-младшего. Но здесь оказался и старший! Теперь при них было лишь сорок человек – около десяти, выходит, они на Моравской дороге оставили. Но у этих сорока человек была при себе без малого сотня лошадей. Выходит, угнанных они вернули? Как это вышло? Что с Миляем, Божищами, всеми людьми? Об этом никто по пути не знал: кияне не вступали в беседы с весняками. Береста разрывало на части от беспокойства: хотелось скакать назад, чтобы узнать, как там свои, но ему же нужно добраться до Плеснеска, найти там Красилу и передать эти две клятые шкурки! «Крысы белые, белки бесхвостые, кому от них какая польза! Ну их к летуну, одно беспокойство!» – бранился он, но не смел нарушить приказ Миляя.

Кое-чем их подкармливали по пути в весях, куда просились на ночлег: покон гостеприимства все помнили. Раз застрелили двух глухарей. Общипали несколько кустов зрелой лещины, так что в целом не голодали. Если не было дождя, то ехали, пока не сгущалась тьма и не прятала дорогу, и тогда устраивались возле долго тлеющего костра прямо под ветвями. Поспешали изо всех сил.

И все же до самого Плеснеска Берест больше не увидел впереди знакомых ярких круглых пятен – щитов за спинами замыкающего дозора. Русы достигли цели раньше, опередив их на несколько дней.

* * *

Когда Лют торопливо рассказал, как сходил в гости к Радаю, Мистина прижал ладонь ко лбу.

– Ну, я помню, ты велел личико беречь… – запоздало оправдываясь, добавил Лют. – Так пока ты вернешься, я хотел поскорее…

Мистина опустил руку.

– Отец гордится тобой… – промолвил он, будто открывал священную тайну.

Во взгляде его было выражение, которого Лют не понял.

– Да ну… – Лют отвел глаза, мельком подумав о Свенельде за столом у Одина.

– Истовое слово говорю тебе. Ты человек и удачливый, и сметливый. На днях сходишь к ним снова. Я бы пошел и сам, но об этом Етону уж точно донесут, а ему не надо знать, что мы водим дружбу с купцами, имеющими связи у немцев. Рыскун и Требиня… уж понятно… отец послал надежных людей посмотреть товар на месте… Чтобы не подсунули дрянь какую. И ведь я их летом не видел, – припомнил Мистина. – Мне не до того было, чтобы расспрашивать, где кто, но если бы Требиня летом был в Деревах, уж эту рожу я бы не пропустил…

Лют выразительно поморщился. Требимира, хорвата родом, он не любил, и никто его не любил. Это был страшный человек – внутри и снаружи. Ему можно было поручить любое, самое грязное дело, и он бы выполнил его, без колебаний и с удовольствием. Мистине самому приходилось ему такие задания давать, но и он предпочитал не сталкиваться с Требиней без нужды.

Через день Лют навестил Радаев двор снова. Томилица уже не плакала, а улыбалась ему, даже обронила тайком: надо же, был отрок, а стал молодец молодцом! Вырос – как из воды вышел! Лют подмигнул ей тайком от родителей – а как же? Но беседовал больше с ее отцом. Радай, разговорившись, рассказал, что давно торгует мехами, перекупая их у русских купцов и продавая саксам, уграм и чехам. Из одной державы в другую дорогие товары перевозили доверенные люди какого-нибудь высокородного человека – князя, короля, а в христианских странах дальней торговлей порой занимались епископы и монастыри. Но в чужих городах им требовались посредники, и из них понемногу росло сословие городских торговых людей под покровительством местной власти. Радай рассказывал, какие меха пользуются спросом у баварской и саксонской знати: соболь, куница, белка, лиса. Почем они у немцев стоят: шесть марок серебом за соболий кафтан или за кунью шубу, а шуба из белки – всего одну марку.

В другой раз Лют расспросил бы, что это за марка в Восточно-франкском королевстве и как соотносится с гривной, но сейчас ему мешала Томилица: она стояла у отца за спиной, и блестящие глаза ее то и дело притягивали ответный взгляд Люта. Она привыкла к тому, что младший сын воеводы – еще отрок, и раньше ей, замужней женщине, не было до него никакого дела. И вот отрок внезапно стал мужчиной, да таким, мимо какого ни одна женщина не пройдет, не взглянув. Чему дивиться – многие женятся раньше его лет. Но она-то не девчонка, она мать, вдова! Однако и у нее сердце будто