Красная Валькирия - Михаил Кожемякин

  Поэтому, собираясь в Фонтанный дом, к Ахматовой, Лариса предусмотрительно захватила с собой мешок риса - из прежних, иранских запасов. Рис тащил матросик из давних друзей, сменивший теперь широченные клеши и гордый полосатый тельник на скромную блузу рабочего и потертый картуз. Чудом уцелевший после разгрома последнего кронштадтского восстания братишка не захотел ничего рассказывать и только опасливо буркнул: "Успел слинять!". Теперь он прибился к Рейснерам - выполнял разные поручения и работу по дому, принимал скудное вознаграждение, если давали, и ходил за Ларисой, как денщик. Хорошая парочка - "недобитая флотская контра" и сбежавшая с должности полпредша! Так они и пришли к Анне Андреевне - вдвоем. Балтиец приволок рис, неловко поздоровался и тут же ушел. Он был на редкость понятливый и даже деликатный парень... Удивительно, как такие славные ребята могли в 1917-м поднимать на штыки всех, кто был им не по нраву, а на фронтах "Гражданки" топить в крови тех, на кого указал неумолимый перст революции!

   Ахматова жила во флигеле Фонтанного дома, бывшего дворца графов Шереметевых. На третьем этаже, в крошечных комнатках, похожих на монастырские кельи. Ее второй муж, ученый, исследователь древней Ассирии Вольдемар Шилейко страдал ишиасом, и Ахматова, как могла, ухаживала за ним. Она даже пыталась сама колоть дрова, беспомощно схватившись исхудавшими руками за топорище. Получалось плохо, вернее - никак. Немощный Шилейко как мог помогал супруге по хозяйству - преимущественно ценными советами. Как тут было не вспомнить уместную едкость покойного Гумилева: "Быть может, я был плохим мужем, но Шилейко - это не муж, а катастрофа!"

   Еды в доме почти не было, да и сама Анна Андреевна неприятно поразила Ларису. Осунувшаяся, бледная, да так, что сквозь призрачно-бесцветную кожу просвечивали кости, в истертом черном платье и темном набивном платке в крупные розы на угловатых плечах... Кстати, этот платок, демонстративно наброшенный ею ради гостьи, - подарок Гумилева, Лариса сразу узнала и почувствала легкий укол ревности.

  Лариса с трудом узнавала в этой по-монашески суровой женщине величественную горбоносую даму, которая когда-то говорила с ней на памятном поэтическом вечере в "Бродячей собаке". Лариса несколько раз видела Ахматову и после того, незабвенного вечера, но Анна Андреевна с ней почти не разговаривала, только недоступно улыбалась...

  Помнится, из Афганистана, вскоре после смерти Блока и расстрела Гафиза, Лариса послала Ахматовой трогательное письмо:

  "Дорогая и глубокоуважаемая Анна Андреевна!

   Газеты, проехав девять тысяч верст, привезли нам известие о смерти Блока. И почему-то только Вам хочется выразить, как это горько и нелепо. Только Вам - точно рядом с Вами упала колонна, что ли, такая же тонкая, белая и лепная, как Вы. Теперь, когда его уже нет, Вашего равного, единственного духовного брата, - еще виднее, что Вы есть, что Вы дышите, мучаетесь, ходите, такая прекрасная, через двор с ямами, выдаете какие-то книги каким-то людям - книги, гораздо хуже Ваших собственных.

   Милый Вы, нежнейший поэт, пишете ли стихи? Нет ничего выше этого дела, за одну Вашу строчку людям отпустится целый злой, пропащий год.

   Ваше искусство - смысл и оправдание всего. Черное стано-вится белым, вода может брызнуть из камня, если жива поэзия. Вы Радость, содержание и светлая душа всех, кто жил неправильно, захлебывался грязью, умирал от горя. Только не замолчите - не умирайте заживо.

   При этом письме посылаю посылку, очень маленькую, "немного хлеба и немного меда".

  Под равным и единственным духовным братом любимой поэтессы Лариса подразумевала не только Блока, но и Гумилева, но имя Гафиза не написала - чтобы не повредить Ахматовой. Перлюстрация почты уже становилась привычным явлением.

  На это письмо Анна Андреевна, к огромному удивлению Ларисы, все же ответила - может быть, в благодарность за "немного хлеба и немного меда". Завязалась переписка... И вот они стояли друг перед другом и тщетно пытались друг другу улыбнуться. "Какая она откормленная! - неприязненно подумала Анна Андреевна. - И как роскошно одета: шляпа, красивое платье, шелковые чулки! К нищим пришла - подать на бедность...".

  - Я принесла вам рис, Анна Андреевна, - словно отвечая на ее мысли, сказала Лариса. - Вы уж простите меня...

  - Грехи замаливаете, Лариса Михайловна? - спросила Ахматова. - - Я еще по вашему письму поняла, что прощения просить будете. Впрочем, у меня вам его просить не за что. А Николая Степановича уже нет...

  - Вы позволите мне войти? - голос Ларисы звучал так смиренно и жалко, что Ахматова смягчилась, сказала:

  - Милости прошу, входите. Но угостить мне вас нечем - разве что ваш рис вам же и сварю. И чая у нас нет - кипяток только. За щедрый подарок спасибо - только рис этот у вас откуда? Не из реквизиций?! Если так, то я не возьму - на нем чьи-то слезы, а, быть может, - кровь людская.

  - Не нужно чаю, Анна Андреевна, - отказалась Лариса. - Я пришла не за этим. И тут же солгала, как ей казалось - во благо:

  - А рис этот не из реквизиций, ни слез, ни крови на нем нет. Пайковый. Из моего пайка. Возьмите, прошу вас.

  - Неужели вам паек мешкам выдают, Лариса Михайловна?

  - Я ведь жена полпреда Советской России в Афганистане. А в Афганистане рис недорого стоит.

  Из соседней крошечной комнаты раздался слабый голос Шилейко:

  - Аня, кто это пришел? Мне выйти?

  - Лежи, Володя, не стоит! - раздраженно крикнула ему Ахматова. - Это ко мне, ненадолго... Так зачем же вы пришли, Лариса Михайловна? Вы уж извините Володю, он очень болен и к вам не выйдет...

  Анна Андреевна царственным жестом указала гостье на колченогую табуретку. На единственный в комнате стул она села сама.

  - Я хотела узнать... - все так же смиренно спросила Лариса. - Где могила Николая Степановича? То есть... Где похоронили его... и других. Вы наверняка знаете...

  - Почему бы вам не спросить об этом у ваших друзей-чекистов? - холодно поинтересовалась Ахматова. - Они лучше знают, куда в августе 1921-го везли на грузовиках в последний путь несчастных людей ...

  - Чекисты не мои друзья, Анна Андреевна! - попыталась оправдаться Лариса. - Я никогда не имела дел с ВЧК.

  - Не имели? А как же ваш друг Иван Бакаев? Он, если мне не изменяет память, был правой рукой Дзерджинского.

  - Бакаев давно не у власти. - с прорвавшейся жесткостью ответила Лариса, - Быть может, вы не знаете, но я пыталась спасти Николая Степановича. Я писала Бакаеву, Луначарскому. Бакаев ходил к Дзерджинскому. Все напрасно. Дзерджинский сказал, что Гумилев - заговорщик, что Николай Степанович общался с агентами белогвардейского подполья. С Юрием Германом, знакомым Жоржа Иванова по кадетскому корпусу. С полковником царской армии Шведовым. Да и сам Таганцев, которого Дзерджинский считал главой заговора, дал в ЧК убийственные для своих друзей показания! С ним сыграли дьявольскую шутку: Агранов пообещал ему, что пощадит всех, если Таганцев расскажет всю правду, назовет все имена. Таганцев назвал... И Гумилева тоже! Луначарский звонил лично товарищу Ленину, но Ленин уже был предупрежден, он сказал: "Нельзя целовать руку, которая поднята против нас...". Мне это рассказал сам Луначарский. Ничего нельзя было сделать! Впрочем, если бы я тогда была в Петрограде, а не в проклятом Афганистане, я все равно вырвала бы Николая Степановича из тюрьмы! Я бы пошла в подвал к Агранову, а если это спасло бы Николая Степановича - сама встала бы под пули! Вы мне не верите?