Дочь императора - Альфред де Бре

Наконец комната приведена была в порядок, молодые девушки устроили соломенную постель, на которую постелили кое-какие нашедшиеся у Лисбеты простыни и одеяла.

Несмотря на свои лета и слепоту, Лисбета с удивительной ловкостью помогала им.

Большая трудность предстояла теперь незнакомцу взобраться по лестнице, которая вела в его будущее помещение.

Поддерживаемый своими покровительницами и цепляясь за перила, он хотя и совершил это трудное восхождение, но усилия, которые он при этом делал, раскрыли его раны.

Кровь полилась так сильно, что несколько минут опасались, что нельзя будет ее остановить. Одно мгновение даже биение пульса и сердца прекратилось, и смертельная бледность покрыла прекрасное лицо незнакомца.

Когда он пришел в себя, первый его взгляд встретил встревоженные и наполненные слезами глаза Маргариты.

На раны нужно было наложить новые повязки.

Через час незнакомец впал в какое-то усыпление, которое не походило на нормальный сон, но было скорее следствием слабости.

Молодые девушки, поручив его попечениям старой Лисбеты, с приказанием хранить обо всем молчание, поспешили возвратиться в замок.

К счастью для Маргариты баронессы Гейерсберг еще не было дома. Я говорю к счастью, потому что она стала бы расспрашивать свою воспитанницу, о причине, задержавшей ее, не по чувству недоверия, но из участия к ней.

Баронесса Гейерсберг возвратилась только к обеду. Маргарита имела привычку давать ей отчет обо всем, случившемся с ней в продолжении дня, но теперь она могла и не лгать, не говоря ничего своей приемной матери о встрече с рыцарем. Так она и сделала.

Но, тем не менее, тайна эта была мучительна для бедной Маргариты, честная и откровенная душа которой не имела никогда секретов от своей покровительницы.

Надо не иметь никакого понятия о сердце молодых девушек, чтобы сомневаться, думала ли Маргарита о бедном раненом. Это была ее последняя мысль, когда она ложилась спать, и первая при пробуждении. Совесть ее мучилась мыслью, что она теперь покоится в своей комнате на мягкой постели, а несчастный раненый должен довольствоваться только соломой и толстыми простынями.

Этого одного беспокойства, внушаемого положением больного, было уже достаточно, чтобы сосредоточить на нем все мысли Маргариты. Но как думать о незнакомце, не припоминая при этом также его благородные и красивые черты лица, его бархатные глаза, его тонкие усы, и нежный голос?

Как не думать об этой тайне, которая его окружает, как не тронуться его мужеством, его страданиями?

– Он не может обойтись без нашей помощи и попечений, – шептала молодая девушка, одеваясь. – Ему необходимо белье и хорошая пища. Кто перевяжет его раны? Только бы они не раскрылись… Бедный молодой человек! Увидим ли мы его еще живым?

Эта последняя мысль скоро взяла верх над всеми прочими и наложила молчание на угрызения совести, которое испытывала Маргарита при мысли, что она будет действовать тайком от своей приемной матери.

Как только баронесса Гейерсберг удалилась в свою комнату, рассмотреть разные деловые бумаги, присланные ей адвокатом, Маргарита наполнила две большие корзинки бельем и разной провизией и отправилась с Марианной в хижину Лисбеты.

Лисбета объявила двум молодым девушкам, что у раненого сильная горячка, и что он дурно провел ночь.

Они поспешно поднялись к нему.

Несмотря на беспамятство, которое редко его покидало, он узнал Маргариту. Луч радости и благодарности заблестел в его глазах, и казалось, осветил его лицо.

Из подушек, которые они принесли, молодые девушки приготовили ему более покойную постель, хотя и не достаточно мягкую для такого больного. Он не мог есть, но Маргарита сделала ему своими белыми руками прохладительное питье, рецепт которого окружной доктор дал ей, как успокаивающее средство для раненых.

Всегда неутомимая, когда приходилось исполнять дела, Марианна возвратилась в замок за простынями и другими вещами, которые она забыла. Во время ее отсутствия Маргарита оставалась одна с незнакомцем.

Он не мог говорить, но глаза его говорили за него, Маргарита хорошо понимала выражение взглядов.

В продолжении всей недели раненый был в опасности. Каждый вечер, оставляя его, Маргарита спрашивала себя, увидит ли она его завтра. Она отдала бы все на свете, если бы он позволил привести к нему доктора, но он заставил ее дать честное слово не говорить никому о его присутствии.

Наконец молодость и крепкое сложение раненого восторжествовали над болезнью. Появился аппетит, и силы его быстро восстановились. Скоро он мог сделать несколько шагов, опираясь на своих покровительниц. Хотя Маргарита была выше своей подруги, однако он всегда склонялся на ее сторону. Но бедное дитя на это не жаловалось, потому что уже всеми силами своей души любила прекрасного рыцаря. Она была очень молода и слишком чистосердечна, чтобы трудно было читать в ее сердце.

Чувствуя, что любима взаимно, она всецело предалась этому чувству, со всем увлечением первой любви, чистой, преданной и целомудренной.

Эта доверчивость должна была тем более внушить признательности раненому, что Маргарита не знала ни его имени, ни его прошлого. Она знала, что он был граф, потому что на рукоятке кинжала и меча была графская корона; знала, что имя его Людвиг, потому что он сказал ей это. Этим ограничивались все ее сведения о нем.

Но она и не требовала большего. Она знала, это граф Людвиг честен, что он любит ее, так же как и она его; до остального ей не было никакого дела: богат он или беден, в милости или в опале.

Может быть, она намеренно отделяла от себя всякое объяснение, из боязни, что оно приведет к необходимости отказаться от своей любви.

Как видно, молодая девушка этим очень походила на свою мать. По странной случайности обе отдали сердце свое людям, не зная их настоящего имени.

Со стороны Маргариты чувство это было тем достойнее, что до сих пор единственный упрек, который можно было ей сделать, состоял в том, что она была слишком горда и сосредоточенна.

Поспешим сказать, что граф не употреблял во зло неосторожную доверчивость благородной молодой девушки. Это целомудренное и любящее создание внушало ему смесь почтения и благодарности, которые умиряли страстные порывы его сердца.

Этот истинно замечательной красоты человек, опытный в различного рода любовных приключениях, чувствовал себя совершенно преобразившимся после этого наивного и чистосердечного ребенка.

Может быть болезненное состояние Людвига способствовало этому превращению, но более всего граф обязан этим внушениям своего сердца, которое оставалось честным, нежным и великодушным, несмотря на многие шалости и слишком легкие успехи.