Троя. Герои Троянской войны Книга 1 - Ирина Измайлова

Световое пятно превратилось в ясно видимое округлое отверстие в плотной черноте. Оно неслось на него все быстрее, между тем, как чернота плотнее и плотнее обволакивала и сжимала, стремясь удержать, кажется, даже раздавить. Но если нет тела, то что же она раздавит? Тьма наваливалась, сжимала, прилипала. К чему?!

Свет сделался ослепительным, стал жечь. Круг расширился, разорвал и отбросил тьму, надвинулся, разверзаясь во всю ширину пространства.

Он упал в этот свет и тут же понял, что у него есть глаза, потому что изо всех сил захотел закрыть их. Но они не закрывались. Свет выжигал зрачки, причиняя нестерпимую боль, но глаза не слепли, продолжая гореть и плавиться в нем. Как вдруг источник света стал отдаляться, уходя на этот раз вверх. Однако тьма не вернулась. Все кругом было озарено торжественным прозрачно-алым сиянием. И появилось ощущение тела. Оно было словно чужим, совершенно неподвижным. Что-то неимоверно тяжелое прижимало его к земле. А может быть, не к земле, но к чему-то плотному и теплому, на чем он лежал.

Кто-то смотрел на него. Кто-то, кого он не видел. И не потому, что этот кто-то был позади, либо где-то скрывался. Он был ВЕЗДЕ. Он смотрел, словно бы отовсюду, но при этом не был чем-то нереальным и безликим, потому что можно было ощущать его взгляд и даже движение этого взгляда. И, наверное, с ним можно было говорить…

– Я умер?

Ахилл думал, что спросил громко, но не услышал своего голоса. И, тем не менее, Тот, Кто на него смотрел, услышал его и ответил. Ответ прозвучал не вслух, но будто внутри его сознания:

– Да, ты умер. Знаешь, что тебя ожидает?

– Знаю. Я делал много дурного. Много зла.

Почему он так сказал? Откуда он знал ответ? Ему стало страшно.

– Не бойся, – голос, звучавший в его сознании, был исполнен такого тепла и такой доброты, что страх почти прошел. – Ты правильно ответил. Откуда ты знаешь, что есть зло и что есть добро?

– Я не знаю этого. Но душа это знает. Когда делаешь добро, ей радостно, когда делаешь зло, ей больно. Я столько раз причинял ей боль, что она вся покрылась рубцами. Значит, я сотворил много зла.

– Ты снова хорошо ответил. Мало таких, кто понимает это так, как ты понял. Ты научился прощать – значит, победил в себе самое страшное зло. Но есть еще зло, которое ты мог бы исправить. И не одно.

– Если я мертв, то как я исправлю зло?

– Я могу вернуть тебя. Хочешь вернуться?

Он хотел сказать «да» и понял, что ему вновь страшно. Он боялся не возвращения, но того зла, о котором не знал, которое мог еще совершить и... а что, если не смог бы исправить?!

– Я не знаю. Пускай будет так, как хочешь Ты.

– Ты знаешь, кто я?

– Да. Ты – Бог. Тот, единственный, который все может, который – только Добро. Делай так, как хочешь Ты!

Откуда он знал это? Как осмелился назвать того, о котором столько думал, но которого не знал? Однако теперь он узнал Его – того, о котором говорил ему Хирон.

– Возвращайся, – произнес Голос. – Но тебе не будет легче. Будет тяжелее. Путь еще не указан, а не зная пути, идти трудно. Ступай.

Свет снова стал нестерпимо-ярким, но теперь глаза закрылись.

Ахилл зажмурился, и вдруг ясно увидел... свое тело. Оно словно падало на него откуда-то сверху. Потом переместилось вниз, и вот он видит, как оно, мерно качаясь, плавает в чем-то, светящемся и прозрачном. Вода? Но разве вода светится? Свечение угасло, и он почувствовал, что входит... в самого себя, в свое тело. Оно как будто стало ему мало, он втискивался в него, напрягая все силы, испытывая духоту и тяжесть. Потом вокруг расплылись прозрачные струи, и ему стало больно. Болели грудь, голова, спина. Медленно-медленно текли какие-то полуясные мысли. Потом сознание угасло.

Очнулся он от того, что чьи-то сильные руки ритмично растирали его лодыжки и бедра. Рождавшееся от растирания тепло разлилось по всему телу, но одновременно вновь возникла боль в ногах и в груди, и его скрутила судорога, такая сильная и мучительная, что он застонал. Тотчас те же руки коснулись его лица, узкая ладонь с силой хлопнула его сначала по одной, затем по другой щеке.

– Очнись! Ахилл, ты слышишь меня, очнись! Прошу тебя, очнись же!!!

Он узнал голос, с таким отчаянием и с такой надеждой позвавший его по имени. Этот голос окончательно вернул его к жизни и он не без усилия открыл глаза. Над ним был высокий свод храма, а между ним и этим сводом склонялось лицо, прекрасное лицо женщины, и большие синие глаза, полные слез, смотрели на него с нежностью, в которой хотелось утонуть.

– Ахилл, ты меня слышишь? Ты узнаешь меня?

Он улыбнулся. Потом проверил, способны ли двигаться губы. Они двигались. Значит, он может говорить.

– Я узнаю тебя, Пентесилея, любимая...

Неужели это его голос? Он прозвучал слабо, едва слышно.

– Хвала тебе, Артемида! Ты вернула его! – воскликнула амазонка.

– Думаю, что не она меня вернула, да не обидит это твою божественную покровительницу! – он говорил уже громче и яснее. – Мне кажется, я видел...

Он запнулся и замолчал, не решаясь сказать о том, что по-прежнему ясно помнил, но о чем боялся говорить, потому что ему не поверили бы...

– Но что со мной было? – спросил он. – Я правда умер, Пентесилея?

– Да.

Амазонка взяла его за руки.

– Привстань, посмотри, где ты находишься, и ты все поймешь.

Он приподнялся. Его повело в сторону, но Пентесилея подхватила его и помогла сесть. Они были в храме Артемиды Ламесской, в том храме, где совсем недавно сама царица амазонок прошла обряд искупления. Ахилл полулежал на каменном полу в двух шагах от Чаши, и она была полна. Живая вода, отражая свет зажженных по стенам факелов, слабо мерцала и переливалась.

У него закружилась голова. Он тихо вскрикнул, качнулся. С трех сторон к нему приблизились Нарана и еще две жрицы в длинных черных одеждах. Они положили на пол носилки, сделанные из двух длинных жердей и обшитые конскими шкурами.

– Ложись, – сказала Пентесилея. – Мы отнесем тебя в одну из наших хижин. Тебе надо выпить молока и уснуть.

– Не надо носилок, я сам... – запротестовал Ахилл, но, попытавшись встать, снова рухнул на бок.

– Ты еще дня два не сможешь ходить, – сказала Нарана, ласково подхватывая его под левую руку, в то время, как Пентесилея так же подхватила его справа. – Когда царица привезла тебя сюда, ты был мертв уже сутки с половиной, и у нас почти не было надежды... Я не знаю, что произошло и каким образом совершилось это чудо. Видно, ты угоден богам. Вода подействовала. Но окрепнешь ты не сразу. Ничего, самое плохое позади. Ты пробыл в Чаше два дня, и мы уже не надеялись. Да и вода могла за это время уйти много раз.

Он представил свое мертвое тело плавающим в прозрачной и прохладной воде Чаши, и ему стало страшно. Тут же он вспомнил, что видел это... Видел и ощущал, как его душа вновь входит в собственную плоть. Его охватил озноб, и он закрыл глаза, чтобы амазонки не заметили в них страха.