Князь Путивльский. Том 1 - Александр Чернобровкин

– Вашу церковь не притесняет? – поинтересовался я.

– В наши дела и обряды не вмешиваются, налогов не платим, в армии не служим, – ответил монах Аполлодор, – но вся церковная собственность находится под управлением латинского архиепископа Патры и примаса княжества Ансельма де Клюньи. За это он выставляет рыцарей на службу князю.

– Крепитесь, скоро опять станете подданными Ромейской империи, прогоните латинян на противоположный берег Адриатического моря, – сказал я.

– Неужели прогоним?! – усомнился монах. – Откуда ты знаешь?

Я чуть не ляпнул, что в школе учил.

– Их мало, подчиняться не любят, так что изведут себя в междоусобицах, и вы с ними справитесь, – ответил я.

О том, что место крестоносцев займут потом турки, что нынешняя полоса у них серая, а черная будет позже, я говорить не стал.

– Скорей бы… – вздохнув и перекрестившись, произнес Аполлодор. – Я хотел бы завтра отправиться в обратный путь. Князь ждет меня. Если до конца лета не вернусь, другого монаха пошлет.

– Вернешься самое большее через месяц, – заверил я. – Моя ладья отвезет тебя до днепровских порогов. Минуешь их по суше, а потом сядешь на ладью до Константинополя. Я передам с тобой послание и подарки князю и его семье.

– Послание возьму, а подарки – нет, – твердо сказал он. – Нищего монаха никто не тронет, а поможет всякий. Как-нибудь через купцов их передай или сам привези. Мне сказали, ты в море, как дома.

– Пожалуй ты прав, – согласился я. – Передашь князю Жоффруа, что наведаюсь к нему через год или два. Если ничего не случится.

– Все мы под богом ходим, – согласился, перекрестившись, монах Аполлодор.

Я сказал Алике, чтобы написала послание родителям, сообщила о своем житье-бытье.

– В конце сделай отпечаток ладони Ивана, – посоветовал я. – Бабушке это должно понравиться.

– Ой, и правда! Она очень обрадуется! – воскликнула жена. – Аполлодор сказал, у моего брата Жоффруа до сих пор нет детей.

Закончив выводить красивые буквы на листе бумаги, она принесла ее мне:

– На, прочитай и поставь свою печать.

Меня с детства учили, что порядочный человек чужие письма не читает, а ее – что муж обязан знать всё, что она пишет кому бы то ни было. Поэтому я мельком глянул на текст, уделив больше внимания отпечатку руки наследника, сделал внизу оттиск перстня и свернул в трубочку послание, которое по привычке обозначил, как письмо. Заклеивать не стал. Перевязали красной шелковой ниткой. Ничего секретного в послании нет. Главную информацию монах передаст устно. Его словам поверят больше, чем написанным.

26

Начиная с конца лета, из Степи стали приходить тревожные новости. Впрочем, кроме меня тревожными эти новости никто из русичей не считал. Монголы, которых на Руси называли татарами, перешли Кавказские горы. Половцы, получив богатые дары, разрешили им это сделать, разъехались по своим кочевьям, оставив союзников – аланов, ясов и косогов – на расправу. Из чувства благодарности монголы не сразу напали на половцев, дали насладиться подарками. Сперва воины Чингисхана разогнали народы, населявшие Северный Кавказ, захватив скот и пастбища, на которых отдохнули сами и откормили утомленных тяжелым переходом лошадей. После этого со свежими силами и принялись за половцев. Где-то на берегу Дона было большое сражение, в котором половцы в привычной им тактике начали отступать, чтобы растянуть силы противника и потом перебить по частям, но так увлеклись, что бежали до Днепра и даже дальше. Монголы на зиму расположились в степях между Волгой, Доном и Днепром, на месте бывших кочевий половцев. Те прибежали к русским князьям, моля о помощи.

Ко мне тоже приехали. Это был Бостекан – старый мужчина с круглым лицом, поросшим седой бородкой, кривой на левый глаз. О нем говорили, что одним глазом он видит больше, что остальные двумя. В ханы пробился из простых воинов, благодаря личным качествам, среди которых смелость не упоминалась. Догадываюсь, что половцы собрались, посовещались и приняли решение: великие ханы поедут просить помощь у великих князей, средние – у средних, малые – у малых. Поскольку кочевья Бостекана находились у моих владений, то есть в зоне риска, к великим и даже средним ханам его нельзя было отнести. Бостекан подарил мне пять довольно приличных жеребцов, пять верблюдов, нагруженных войлоком, и пять наложниц – смазливых девиц лет тринадцати-четырнадцати. Последняя часть подарка особенно понравилась Алике. Меня же больше заинтересовал войлок. Я закупал его у половцев, чтобы изготовить тридцать кибиток – по одной на десять воинов. Собирался на этих кибитках отправиться в поход на реку Калку. Видимо, Бостекану донесли об этом, вот он и подарил то, что нужно мне и недорого обошлось ему. Верблюды тоже пригодятся. Лошади боятся их. В атаку на всадников на верблюдах не заставишь идти коня, если не приучишь заранее. Половецкие дары я принял и заверил, что, если позовет Великий князь Черниговский Мстислав Святославич, то обязательно отправлюсь в поход со своей дружиной против монголов. На самом деле я отправлюсь в поход даже в том случае, если князь Черниговский не позовет. Мне нужна была определенность. Если получится то, что задумал, значит, дальше буду править в Путивле, если нет, надо будет перебираться на жительство в княжество Ахейское или еще куда-нибудь, подальше от монголов. Затем была трехдневная пьянка, после которой половцы уехали в степь, отдаренные тремя бочками не самой лучшей медовухи.

Все лето, осень и зиму я тренировал своих дружинников делать укрепленный лагерь из кибиток и защищаться за ними от конницы и лучников. В середине марта прибыл гонец от Мстислава Святославича с призывом идти на монголов. Зимой три великих князя, три Мстислава, Киевский, Черниговский и Галицкий, собрались на съезд в Киеве, где и приняли решение совместно идти в поход. В первую очередь, конечно, подействовали не уговоры и подарки половцев, а предположение, что половцы могут перейти на сторону монголов и напасть на Русь совместно с ними. Вот такие вот у Руси союзники во все ее времена.

В последний день марта я отправил на ладьях часть оружия, припасов и пехотинцев к городку Заруб, находившемуся километрах в пятидесяти ниже Киева на правом берегу Днепра, а сам с остальной дружиной и двадцатью двумя двуконными кибитками – по одной на каждый десяток дружинников и командирской – поехал туда по суше. Взял с собой сотни пикинеров и арбалетчиков и всего десять кавалеристов плюс их командира Мончука, который одновременно и мой заместитель. Причем каждый кавалерист имел одного коня, что вообще противоречило здравому смыслу. На уставшем жеребце много не навоюешь. Если бы не наработанная ранее репутация, меня бы сочли сумасшедшим. А я не говорил им то, что знал об исходе предыдущего сражения и что собирался сделать. В моем плане конных стычек не намечалось, а избыток лошадей только бы помешал. На всех моих дружинниках синие сюрко с белой «розой ветров» на груди и спине и щиты с этим гербом. Теперь у них меньше шансов получить удар от своих. Так называемый «дружественный огонь» и в эту эпоху тоже не редкость, особенно в свалке, когда нет времени разбирать, кто свой, кто чужой. Молотишь всех, кто перед тобой. Бог и дьявол потом сами отберут своих. Дружина у меня хоть и не велика, но экипирована на зависть. Прошлое лето и зиму кузнецы всего Путивля и несколько пришлых занимались этим. Пехотинцы теперь в кольчугах, усиленных приваренными, стальными оплечьями и «зерцалами» – стальными пластинами, прикрывающими грудь и живот. Шлемы металлические, округлые, с наносником и назатыльником. У кавалеристов поверх кольчуг надеты бригандины. У всех есть наручи и поножи, а шлемы частью с личинами, частью с кольчужными бармицами. В поход набивались и так называемые охотники – кому была охота повоевать и пограбить. Вооружение, доспехи, боевой опыт и понятия о дисциплине у них были несоизмеримы с их жадностью, поэтому я наотрез отказал. Во всем, кроме денег и прочих неприятностей, предпочитаю качество, а не количество.