Пикник на Аппалачской тропе - Игорь Зотиков

— Как же ты обратно поедешь? — спросил я парня.

— Буду пятиться, — смеется он. — Правда, темно. Если не получится — брошу машину, завтра днем доеду.

Обледенелая тропа была очень скользкой, но зато светили полная луна да и фонарик Энн. Дорога кидалась то вправо, то влево. Когда уже думал, что заблудился, — блеснул впереди огонек, показался бревенчатый дом, запахло дымом, выскочила на крыльцо и залаяла огромная колли. В широких, по-американски сделанных из мелких стекол окнах появилась Энн, замахала руками взрослая девушка. Ребекка?

Потом был ужин из рыбы, которую поймала сама Энн, с картошкой, которую вырастила тоже сама Энн. Я достал гвоздики, бутылочку шампанского, ведь у меня сегодня день рождения! Энн принесла маленький торт, его испекла миссис Смок для первого русского, которого она увидела в жизни. Вставили в него свечу, открыли бутылку.

Гасить свет, чтобы было видно свечу, не понадобилось. Огромная комната освещалась лишь керосиновой лампой и отблесками пламени из стоящей посередине комнаты чугунной печи.

Спать мне постелили на втором этаже. Дело в том, что здесь, как и во многих американских загородных домах, главная комната не имела потолка, ее потолком была крыша. Зато у прихожей, расположенной под той же крышей, потолок был, он-то и образовал как бы пол второго этажа, с которого, как с балкона, было видно, что делается в главной комнате.

Ребекке нездоровится, — по-видимому, перетрудилась или простыла, делая клетки для кроликов.

— Почитай мне что-нибудь, мама, — просит она, как маленькая.

— Хорошо, — говорит Энн и берет какую-то зачитанную книжку.

— Игор, иди сюда, я буду читать нашего любимого поэта, Роберта Фроста. Ты читал Фроста, Игор?

— Нет, первый раз слышу… — покраснел, наверное, я.

Энн начала читать. Это были первые американские стихи, которые мне читали. И понял я мало. Но по выражению их лиц я догадывался, что каждое слово поэта их волновало. Ну а потом, почувствовав, что я мало понял, Энн начала пересказывать мне их содержание.

— Мое любимое стихотворение — «Непройденная дорога», — сказала она под конец разговора.

Когда Энн спустилась спать в основную комнату — она спала на лавке у буржуйки, я взял свечу, книгу и долго вчитывался в это стихотворение. Потом перевел, и вот что у меня получилось:

Две дороги расходились в желтом лесу.И как жаль, я не мог идти по обеим.Не в силах раздвоиться, долго стоял яИ смотрел вдоль одной туда,Где она исчезала за поворотом;

А потом пошел по другой, такой же,А может, она была чем-то лучше,Может, трава ее больше ждала,Хотя, если об этом, — смяв траву обеих,Я сделал бы их почти одинаковыми.

Да, обе тем утром одинаковы былиВ листах без черных знаков шагов.О-о, я шел по одной все два дня!Хотя, зная теченье вещей,Сомневался, что смогу вернуться назад.

Но я буду говорить всегда и везде,Пусть столетья и годы пройдут:Две дороги расходились в лесу, и я —Выбрал ту, где меньше ходили, казалось,И это лишь и было их различьем.

10 марта, суббота. Встал, как всегда, в шесть тридцать и с утра был уже на улице. Хозяйки еще спали. Вокруг пасмурно, но прекрасно. В тумане видны очертания красных скалистых берегов. С ревом, похожим на шум горных рек, вливались в залив из невидимого отсюда океана струи прилива. Снега почти нет, кругом рыжая прошлогодняя трава и похожие на большие ели кипарисообразные деревья.

Дом стоит на самом мысу. Вокруг, с трех сторон, вода, резкое кряканье уток. Рядом вертится колли. Зовут ее Ачико, что по-японски значит «морской лев». Так назвал ее Роб.

Весь день я делал мужскую работу. Оказалось, что большой подвал под домом залила вода.

— Не можешь ли ты, Игор, как-нибудь откачать эту воду?

Я так хотел не подкачать, что нашел где-то длинную резиновую трубу и ухитрился сделать сифон. Можно было спустить один конец шланга под обрыв. На это ушло полдня, включая купание в ледяной воде подвала, но хозяйки остались довольны. Вода, на мое удивление, стала уходить.

— Игор, а не сделаешь ли ты домик для овцы, а то она скоро окотится?

Сделал я и похожее на двускатную палатку треугольное сооружение, которое всем очень понравилось.

На обед мы ели борщ по рецепту, который я им когда-то оставил, и хлеб с чесноком. А за окнами стало еще красивее. Наступал полный отлив, со всех сторон блестели покрытые водорослями и серым песком отмели, в образовавшихся озерцах плавали дикие утки.

И тут за обедом я рассказал Энн и Ребекке о своем переводе стихотворения. Помолчали.

— Понимаешь, Игор, в первом, простом, поверхностном толковании — это стихотворение о том, что автор, поставленный перед необходимостью выбрать дорогу, выбирает нехоженую, нестандартную, необычную дорогу. Но более глубокий смысл его в том, что нет в жизни, как правило, объективных критериев, чтобы сказать, по которой из дорог надо идти, когда дороги раздваиваются. И, не имея критериев для выбора, человек поставлен перед необходимостью принимать импульсивные, почти интуитивные решения, какую же из дорог выбрать. И вывод стихотворения уже совсем другой: человек должен выбирать направления своей жизни по едва уловимым намекам, но потом жизнь заставляет его принимать на себя всю ответственность за эти решения. Все стихотворения у Фроста такие же — простые сверху и сложные внутри. За это его и любят, Игор.

Мы опять помолчали, и Энн вдруг рассказала о том, что, когда они остались без Роба, им пришлось, чтобы не закладывать землю, зарабатывать себе на пропитание, собирая и продавая знаменитых кламов — морских съедобных ракушек, которые по вкусовым качествам и стоимости не уступают устрицам. Оказывается, во время отлива их тут каждый сборщик собирает по нескольку бушелей, а бушель — это корзина, равная по объему двухведерной кастрюле. Энн и Ребекка за один отлив собирали у себя примерно один бушель и продавали его за восемнадцать — двадцать долларов. Этим и жили.

Слушать дальше я уже не мог.

Выпросив у Энн какие-то старые грязные ботинки, побежал вниз, к полосе отлива, собирать кламов. Энн вооружила меня вилами на короткой ручке с изогнутыми в виде крючьев зубьями и деревянным корытцем с ручкой. Туда надо было класть ракушки. Деревянные боковинки корытца имели много щелей, через которые уходила вода, а кламы оставались.

— Ищи такие места на мокром песке и иле в полосе отлива, где видно много мелких дырочек, в которых пузырится воздух. Вот тут и копай, — напутствовала меня Энн. — Ведь эти пузыри выпускают кламы.