Том 6. Дураки на периферии - Андрей Платонов

Череватов. Ну, о чем вы тут бормотали? Или уже все ясно стало?

Климчицкий. Дмитрий Федорович, Наташа была сильно больна… А вы сейчас следите за ее здоровьем?

Череватов. Голубчик, у меня их семеро! Семеро! И одна Наташа как раз никогда не болела.

Наташа. У меня не болезнь — у меня смерть была.

Череватов. От нее я не лечу. Хотя, по совести, от нее только и надо лечить (К Наташе). А как же у тебя смерть была и как ты излечилась от нее? Это медицински интересно.

Наташа. Я болела долго головой. Меня били по темени. Сначала они хотели, чтоб я совсем умерла, потом они хотели, чтоб я наполовину умерла, а наполовину осталась живой, чтоб я стала страшной для народа, чтоб я стала безумной — от этого народ должен больше бояться немцев. У меня осталась рана на темени в голове, он зажила теперь, но там ямка. Вы попробуйте ее (Она рукой трогает свою голову).

Климчицкий тоже осторожно касается рукою ее головы.

Череватов. Обычная черепная травма.

Наташа. Обычная… Я сначала должна была умереть, и я умирала, потом сделали, что я осталась жить полумертвой и безумной, и я такой была, только недолго… Я в партизанах была, в одном отряде — только немножко, я мало совсем была в партизанах и ничего, кажется, не сделала. Мне велели сходить в город Рославль на разведку, это нетрудное было дело для меня. Я пошла и вернулась, все узнала. Потом опять пошла, второй раз. Меня немцы посадили в тюрьму. В тюрьме меня стали калечить, как всех, но я терпела. Меня спрашивали — я, правда, знала много, но ничего не говорила. Меня велели убить. Нас вывели на хозяйственный двор в тюрьме и расстреляли всех, нас стояло тогда сорок восемь человек. В меня попали слабо, поранили в мякоть руки, но мы все упали. Потом нас завалили соломой и дровами, облили дрова бензином и ночью зажгли, чтобы мы сгорели. Когда загорелся огонь, я уползла, я уползла через ограду, разбитую бомбой с нашего самолета.

Череватов. Обожди, а отчего же я этого не знал ничего?

Наташа. Я спряталась, а меня опять нашли и вернули в тюрьму. Там я скучала. Немцы устали от меня, не знали, что делать. Чтоб всем страшно стало, кто русские и кто на воле, немцы велели выпустить меня утром. А ночью меня вызвали к палачу, палач бил меня по темени и проверял, чтобы я не умерла, а только потемнела рассудком. Когда я потемнела рассудком, меня вправду утром выпустили… Потом я долго жила в городе на воле, чтоб люди, глядя, какая я стала, еще больше боялись немцев. Но люди не боялись их — они меня прятали, кормили и дали одежду. Я хотела уйти из города, я видела поле, чистое небо и не могла найти туда дороги, я забыла ее. Когда я просила проводить меня, мне обещали проводить и обманывали. Все боялись, что я заблужусь и меня убьют немцы. Меня опять приводили в дом, велели жить и давали кушать. Так я жила и была слабой. Потом один мальчик поверил мне, что я вправду хочу уйти далеко. Он вывел меня за город на дорогу. Там стояли два немца на посту. Они знали меня, все немцы и жители знали меня. Немцы ударили меня прикладами и велели бежать в поле по бурьяну. Я побежала. Это было их минное поле, немцы смеялись и ждали, когда я взорвусь. Но я бежала все дальше и дальше, про мины не помнила, я хотела добежать до горизонта на свободу, где были наши. Немцы стали стрелять в меня, потому что я не взорвалась. Но они не попали в меня, и я ушла далеко к своим и там отдохнула, а потом опомнилась рассудком и стала как прежняя. Но я не знаю, может быть, я когда-нибудь опять заболею, у меня с тех пор болит голова, как будто там тесно моему рассудку. Может, я глупая буду, Александр Иванович!

Краткая пауза. Наташа виновато улыбается.

Климчицкий (сурово). Вы тоже солдат.

Череватов. А я об этом понятия не имел!

Климчицкий. А о чем вы имеете понятие, Дмитрий Федорович?

Череватов. Ну, как вам сказать — я имею понятие о болезнях, о дефектах, о травмах, о всех прорухах человеческого туловища и об исцелении от них!

Климчицкий. Вот мое исцеление! (Целует Наташу в больное темя).

Любовь (с веранды кафе, про себя). Настоящие мужчины никогда сразу в губы не целуют. У них сознанье есть.

Череватов (задумчиво и печально). Я так и знал, что больного человека необходимо исцелять только посредством другого, и потом строго определенного человека, находящегося где-то вдали, в глубине, в недрах, в гуще, может быть, — на дне человечества. Но я не знал одного, и самого главного, что человечество находится так близко: оно содержится даже в моих племянницах. Их у меня семь дыханий и семь ртов!.. Да как же я мог совершить такое врачебное упущение? Как я мог не разглядеть в этой — как ее — Наташе лечебного средства против осложнения болезни?.. Да врач ли я в высоком, в идеальном, в действительном смысле понятия? Или я тоже больной, только лечить меня некому?

Варвара издает возглас мужским голосом.

Любовь (с веранды). Дмитрий Федорович, я вам яичницу с ветчиной приготовила — без всяких витаминов! Идите, пожалуйста, к нам!

Череватов. Да-да, покормите старого дурака! (Уходит на веранду). Пора, пора!

Климчицкий (Наташе). Я не отдам вас больше ни немцу, ни смерти, ни другому врагу! Мое сердце будет жить возле вас, как часовой, и без смены (Берет Наташу за руку).

Наташа. Возле вас я никогда не умру, мне ничего не страшно.

Климчицкий. Вы теперь невеста моя. Но идет война! И я вас поцелую как жену только после войны.

Наташа. После войны… Но я хочу и на войне видеть вас хоть издали. Я тоже хочу быть там, Александр Иванович, я хочу, чтобы над нашими полями шумел только один ветер, и никогда больше не принижали рожь к земле взрывные волны… Так будет лучше, по-моему.

Климчицкий. Так будет лучше? Хорошо. Я подумаю. Наташа, подарите мне вашу копеечку.

Наташа. Навечно?

Климчицкий. Навечно, Наташа.

Наташа (достала из кошелька копеечку и подала ее Климчицкому, зажав в кулак). Навечно — пожалуйста! Не потеряйте ее, она маленькая.

Климчицкий. Разожмите же кулак… Какой он у вас маленький.

Наташа. Как копейка? Он ростом с мое сердце. Берите (Дает ему копейку).

Климчицкий. Спасибо вам, Наташа, за большое доверие. Эта копейка будет богатой.

К Варваре подходит разводящий и сменяет ее с поста. Варвара подходит к Наташе и неожиданно целует ее.

Варвара. Давайте будем водиться… Приходите ко мне в землянку. У нас новый патефон есть и целый набор пластинок! Старший лейтенант вам разрешит — я похлопочу.

Климчицкий. А что ж, Наташа! Сержант вам добрая подруга. Ходите к ней гости, дружите с ней вместе, танцуйте, и я еще молоко приучу вас пить.

Варвара убегает. Климчицкий берет Наташу под руку, и они направляются в глубь парка.

Череватов. Обождите старика! Он питается! (Вдруг вставая). Довольно пищи — вторую смену челюстей трачу напрасно (Идет вслед Климчицкому и Наташе).

Любовь. А все-таки она не пара ему! Я это прямо чувствую, что не пара.

Из-за стойки, из внутренней двери кафе появляется Ростопчук и снова садится за столик.

Ростопчук. Обслуживайте меня. Давайте все сначала!

Занавес

Действие четвертое

Картина шестая

Внутренность большой русской крестьянской избы. Русская печь, деревянный стол, скамья. Против зрителя — дверь и одно окошко наружу, в природу. В избе пусто, убого и уныло; хозяйство обглодано немцами. Над столом висит низко свешенный матерчатый абажур без лампы. На столе — графин-пузырь с надетой на горлышко пустой чашкой.

Осенняя ночь. Шумит ветер за окном в сосновом лесу; по оконной раме стучит голая ветвь надворного кустарника. В избе сумрак, света нет. Пелагея Никитична (Никитична) лежит на печке. Ее внучка Анюта лежит на лавке. Пауза.

Анюта. К чему ж лампу-то было отдавать? Старый человек, а все глупый! Ночи-то, ишь какие длинные стали — лежишь и думаешь, и уже думать-то нечего, — а что во тьме делать? Во тьме ничего, во тьме скучно.

Никитична. Я тебе дам — во тьме!.. Скучно ей во тьме — веселая какая! Иль немцы-то мало задницу тебе драли? Еще по порке скучаешь?

Анюта. У меня уже все зажило давно… Это ты все немцев этих боишься — и лампу им со страху отдала…

Никитична. Попробуй, не отдай им! Ведь он спрашивает, аль он просит чего…