Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев (сборник) - Роман Кожухаров

Все в Деме противится Санькиному порыву, но он, как загипнотизированный, почему-то бежит рядом с ним и даже обгоняет его ввиду складского забора. Но потом вдруг останавливается и говорит другу, что не пойдет.

– Что, зассал? Испугался?

Обидные слова Воскобойникова, словно крапива, хлещут по его болезненному самолюбию. Он отталкивает Санька и в два счета взбирается на верх дощатого забора, в кровь раздирает колючей проволокой ладони и в клочья – свежевыстиранную чистую рубашку, которую с утра положила ему на кровать мама. Он даже не заметил Рамзеса, который вырос рядом с ним, едва расслышал испуганный громкий шепот Санька: «Ты чего? Сдурел?» Только тут до него доходит, что Санька даже не успел вытащить из-за пазухи и бросить овчарке бесценный пропуск к запретным удовольствиям: заранее приготовленную сардельку. Почему «кавказец» тогда не тронул Дему? Смелые города берут… А он тогда… словно обезумел… Опомнились они уже на своих смотровых местах, прильнув к щелям.

– Черт, опоздали… Мыться пошла, видать, – шепотом досадливо пробубнил Санек, но тут же добавил: – Хотя тут и без того хватает. Смотри, вроде Нинка, Косого сеструха.

И вдруг он схватил Дему за руку и сжал с силой, словно пытаясь удержаться под неодолимой волной захлестывающего его восторга.

– Вот… гляди… Вот… вошла… идет…

XXIX

Это была Тамара Ильинична. Она вошла в раздевалку, прошла к свободному месту с вешалкой, здороваясь по пути. Она проделала это так легко и так царственно, что у Демы дух захватило. Там в тот момент были еще женщины, одетые, только помывшиеся, растиравшиеся полотенцами. От их тел шел пар. Они разговаривали и смеялись. Но он не видел никого, кроме нее. Вот ее молочно-белые, обнаженные до предплечий руки, словно крылья прекрасной птицы, сложились на груди. Она расстегнула блузку, грациозно скинула ее, повесила на крючок вешалки. Потом расстегнула пуговицу на юбке, стянула ее вниз, покачивая бедрами влево, вправо. Потом через голову стянула комбинацию, переливчато игравшую шелковым отблеском. Потом она наклонилась и отстегнула на своем правом бедре – белом и полном – похожее на подтяжки устройство. Потом она ловко скатила чулок к пятке и легким движением сняла его с ноги.

Дема вдруг отпрянул от щели. Дернув Санька за плечо, он произнес:

– Не смотри!

Санек даже не понял поначалу, чего от него хочет товарищ. Дема дернул его еще раз.

– Не смотри, говорю!

– Да ты чего? – облизывая пересохшие губы, оттолкнул его руку Санек. – Щас самое интересное. Видал, какие у нее? Сейчас лифон начнет…

– Я говорю: не смотри! – вдруг закричал Дема и, вцепившись Саньке за грудки, со всей силы оттолкнул его от щели…

Их, катавшихся по земле среди груды упавших ящиков, разнял тот самый сторож Сергеев. Рассказы про свирепость сторожа оказались враками. Он просто взял их за загривки и, как котят, вышвырнул с территории склада. Деме все же досталось. Оказалось, что сторож Сергеев был знаком с его отцом и обо всем ему рассказал. Отец хлестал его по-взрослому, так, что с каждым ударом ремня слезы брызгали из его зажмуренных глаз. Но он не закричал, и во время порки все время у него перед глазами стояли ладони Тамары Ильиничны, катившие невесомый чулок по прекрасной белой ноге.

XXX

– Звонк!.. Звонк!.. – пропело между стволов, и тут же эти звуки накрыла давящая волна моторного рева и лязганья.

Так же молниеносным высверком, картинкой из прошлого мелькнула вдруг в его сознании эта история. К чему вдруг она сейчас ему вспомнилась?

Вражеские «пантеры» явно двигались к самому краю лесного выступа. Напрямую через лес не пошли, побоялись застрять. Или, что скорее всего, остереглись вражеской засады или мин. По грунтовке только что прошли другие экипажи, а связь у них в «зверинце» налажена хорошо, небось успели сведения запросить и получить.

– Командир… Командир… – его тряс за плечо Зарайский.

– Ты чего оставил?! Ты где должен? – закричал Демьян. – А ну…

Договорить он не успел.

– Горит, Дема… Горит… – как заведенный, говорил Зарайский, тыча трофейным «шмайсером» в сторону накатывавшего слева танка. Теперь и Гвоздев из-за дерева увидел, как языки желтого пламени будто проросли разом по всей броневой поверхности «пантеры» позади башни. Это на ходу, от инерции движения, растекалось, как жидкое тесто по сковороде, жидкое пламя.

– Чтоб тебя!.. – вслух выговорил Демьян.

– Это Фома… Его работа, – радостно кричал Сарай, все тряся Гвоздева за плечо.

Машина, которую все сильнее обнимало пламя, прошла еще несколько метров и вдруг остановилась.

XXXI

Двигатели взревели с новой силой, и танк, резко развернувшись на месте, направился в поле. Он прошел поперек траектории движения второй «пантеры». Темно-серая дымящаяся машина вклинилась в желтое море пшеницы и покатилась дальше, в глубь поля, оставляя за собой широкую черную полосу взрытой пахоты.

Стерня по обеим сторонам колеи занялась огнем. Еле заметный ветер тянул со стороны реки, от леса в сторону колхоза. В какие-то доли секунды на левой стороне от борозды выросла стена пламени, которая стала двигаться в сторону подходившей по диагонали «пантеры». Колосья горели, как порох, чернели и обугливались с треском, перекрывавшим даже рев танковых двигателей.

Пятно выжженной стерни расширялось, бледно-красное пламя гудело, становясь все выше. Из него поднимался густой черно-сизый дым. Он пучился клубами, которые разносило по полю, застя обзор, закрывая все вокруг непроглядной дымовой завесой.

– Скорее… к Фаррахову!

«Курсовики» вражеских танков вслепую, но от этого еще с большей остервенелостью поливали длинными очередями лес из-за завесы огня и дыма. Под свист и щелканье пуль Гвоздев и Зарайский перебегали от одного ствола к другому. На Фаррахова они натолкнулись неожиданно. Налетели на него в обрывистой ложбинке.

Подмытое ливнями корневище высокой сосны обнажилось с одной стороны. Его Фаррах и использовал в качестве маскировочного укрытия, оставлявшего возможность для обзора в сторону поля и ведения огня.

Гвоздев, бежавший первым, чуть не наступил на бойца, искусно замаскировавшегося среди корней пологом из иголок и веток папоротника.

– Фу ты, черт! Фаррах! Скорее подымайся! – крикнул ему Гвоздев. – В поле пробиваться будем.

– А Фома? – спросил пулеметчик.

Он, извиваясь всем телом, быстро и ловко выбирался из-под корней. Пока он выползал, переплетенные корни шевелились, будто клубок толстых черно-коричневых змей, готовых вот-вот ужалить. Но они были не страшны, насмерть ужалить могли гулким и звонким роем разлетавшиеся среди стволов пулеметные очереди.

– Фома не маленький… Сообразят, что к чему… – скрипнув зубами, жестко ответил Демьян.

У него самого мелькнула мысль рвануть в сторону Фомина и Артюхова. Как ни вслушивался он в какофонию грохота, лязга и рева, как ни пытался выудить в этой оглушающей мешанине хотя бы окрик или выстрел с левого фланга, этого не удавалось. Не такой Фома простак. И «пантере» этой хвост он не просто так подшмалил. Зарайский будто прочитал мысли Гвоздева.

– Фома уже, поди, того… давно по колхозу отжигает… – крикнул он и захохотал.

– Некогда менять уговор. Фома знает – не ждем, ищем друг дружку на северо-западном углу колхозного периметра, так что за мной… – ободрившимся голосом проговорил Гвоздев.

XXXII

Сделав отмашку рукой, Демьян стал пробираться вперед, к самой опушке. А сам невольно в очередной раз удивился непредсказуемому характеру Зарайского. Уже не первую неделю воевал он бок о бок с Аркадием, видел, как тот вел себя в переделках, под пулями и взрывами снарядов. Чем массированнее артобстрел и плотнее работа вражеских пулеметов, чем опаснее ситуация, тем веселее тот становился, бесшабашнее начинал себя вести.

Но как стихнет, так его словно подменяли на откровенного ленивца и сачка, которого заставить что-нибудь сделать можно только с помощью окрика и других подручных средств. Чудак-человек… Вот и сейчас: вражья сила напирает, положение – хуже некуда, а этот будто только ожил, а точнее, проснулся и все более входит в раж, наконец-то поймав кураж от происходящего.

Дымная завеса на миг отступила, открыв ослепительно красную стену огня. Коптивший дымом, с языками пламени на корме, танк продолжал удаляться в сторону колхоза. Он уже выбрался на грунтовку и прибавил скорость.

– Нету, второго нету!.. – отчаянно крикнул он и ринулся вперед.

Сейчас Гвоздев боялся одного: экипаж второй машины – той, которая надвигалась на них наискосок, прямо по пшенице, может не отступить перед охваченной пламенем пшеницей. Тогда, пройдя через стену огня, он окажется прямо на опушке леса. Прицельная стрельба в упор курсовых пулеметов «пантер» наверняка их достанет.

Но перед ним было только стремительно разрастающееся выжженное пятно земли. Гвоздев, выжав из себя все силы, протопал по грунтовке. Истекая потом, он ворвался в пшеничную волну. Тупые носки ботинок били по стеблям, ломая их, встряхивая и сбивая крупные зерна из переспелых колосьев.