Жизнь русского обывателя. Часть 1. Изба и хоромы - Леонид Васильевич Беловинский

Такие по-собачьи преданные слуги, почти исключительно няньки, дядьки, камердинеры, горничные и ключницы, вырастали, взрослели, старились вместе со своими господами в одних комнатах, и принимали их последний вздох либо, напротив, умирали на их руках, горько оплакиваемые, иной раз даже более близкие, чем мать или отец. Известный русский историк П. И. Бартенев вспоминал: «К числу горничных принадлежала также ходившая за мной по кончине старой моей няни Марии Васильевны (как я плакал об ней! Она умерла, когда я был уже в пансионе) … Бывало, за ужином я откладывал для нее кусочки жаркого или пирожного» (7, с. 52). Думается, здесь уместно сказать еще об одной разновидности крепостной прислуги (это определение, впрочем, более чем условно), находившейся в такой же близости к господам, как мать, братья и сестры. Речь идет о кормилицах и молочных братьях и сестрах.

В прежние времена считалось, что кормление ребенка грудью портит женский бюст – одно из главных достоинств светской женщины. Поэтому для вскармливания барского дитяти женским молоком немедленно после родов или даже перед ними в ближайшей деревне подбиралась крестьянская женщина, рожавшая в это же время. Разумеется, выбирали женщину чистую, относительно молодую и здоровую. Кормилицы вместе с их собственными младенцами содержались в барском доме, выкармливая сразу двоих детей. Более никаких обязанностей у них не было, кроме, разве что, содержания себя в чистоте. Кормилиц наряжали особым образом в «русское» платье – сарафан, душегрею и кокошник, богато украшенные позументами: ведь кормилица выносила барского младенца на показ гостям. После окончания выкармливания кормилицы возвращались в деревню обратно, но теснейшая связь их с выкормышами сохранялась иной раз до смерти; ряд мемуаристов вспоминают, как их кормилица приходила за многие версты на короткое время, просто, чтобы повидать питомца, поцеловать его и поплакать. Кстати, родителями эти свидания, как правило, воспринимались спокойно, как должное: ведь у них самих когда-то были кормилицы. Пронзительные строки оставил о своей кормилице С. Т. Аксаков: «Кормилица, страстно меня любившая, опять несколько раз является в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой смотрящая на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачущая надо мною. Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в Уфу рано поутру в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину. Помню, что она один раз приходила, а может быть, и приезжала как-нибудь с моей молочной сестрой, здоровой и краснощекой девочкой» (1, с. 288). П. И. Бартенев вспоминал: «В деревне приходила ко мне моя кормилица Дарья и всякий раз приносила в горшочке очень жирных пшеничных блинчиков, а я ее одаривал конфектами» (7, с. 52–53). Довольно тесная связь сохранялась и с молочными братьями и сестрами: им помогали материально, иногда их освобождали от крепостной зависимости, назначали на какие-то руководящие должности в имении и прочее. Однако же сразу отметим, что не следует все это абсолютизировать: бывали и обратные примеры, когда собственных кормилиц или молочных братьев и сестер продавали другим господам или просто напрочь забывали о них. В конце концов, люди остаются людьми, и иные дети забывают и о кровных родителях.

Крепостные оставили нам очень немного воспоминаний, а уж тем паче крепостные женщины. Так что уникальными являются воспоминания А. Г. Хрущевой, няньки, а потом ключницы. В десятилетнем возрасте эту крестьянскую девочку помещик проиграл в карты, ее оторвали от семьи и привезли к новому господину. К счастью, с новыми владельцами ей повезло. «Вот я стою перед страшным барином; староста толкает меня в бок, говоря: “Кланяйся господам в ножки, целуй у них ручки”. Барин же, указывая на молодую женщину, говорит: “Вот, Дуняша, твоя барыня; слушайся ее”. Барыню мою звали Феофания Федоровна. Она приказала мне идти за собой к ней в комнату и посадила на скамеечку у своих ног. Я со страхом поглядываю на нее исподлобья. Она же то погладит меня по голове, то вдруг вскочит со стула и быстро заходит по комнате, браня своего мужа… Я же была у нее на посовушках…

Барыня моя была добрая; однако я ее боялась и постоянно тревожилась, чтобы разом уловить и исполнить приказание… Даже и сны мои были полны такой же заботы. Я осмыслила, что нет у меня никаких прав, а все мое положение зависит от воли госпожи, и, чтобы заслужить ее милость, я старалась быть внимательной, расторопной и безропотной, но вместе с тем навсегда утратила охоту к забавам и стала как бы взрослая» (Хрущева, 94–95). Вскоре мемуаристка стала няней старшей дочери господ, жила с нею в Москве, у ее родственника. «Она была милостива к подвластным, со мной же беседовала, как с подругой, и читала мне книжки. К несчастью, недолго пришлось ей пожить… После смерти незаменимой барышни я сделалась нянею ее младшей сестры… а когда эта стала круглой сиротой, то я старалась заменить ей мать… Она более ее нуждалась в моих заботах и была ко мне ласкова». Совсем молоденькой барышня самовольно вышла замуж за недостойного человека, а бывшая няня стала ее наперсницей и нянькой ее детей. Муж, по наговорам, решил расстаться со служанкой, и «однажды сказал жене: «Дай Авдотье вольную. Мы ее наградим, и пускай она живет, где захочет!». Узнав об этом, я с горькими слезами бросилась им в ноги и говорю: «Ничего мне не надо, только не гоните меня от детей ваших: очень уж я их люблю!..»

Я охотно нянчила бы детей барыни, если бы твердая господская воля не возложила на меня почетной, но тяжелой и хлопотливой должности ключницы и домоправительницы. Моя обязанность была разливать чай, приготовлять варенье и соленье, выдавать повару провизию, назначать горничным работы и смотреть за их поведением, иногда ночь придет, а я долго не ложусь, то белье крою, то пересматриваю, все ли оно в порядке. Кроме того, много гостей к нам ездило… мне же приходилось распорядиться размещением и угощением их всех. Несмотря на все эти обязанности, я успевала наблюдать и за барскими детьми. У каждого из них были мамушки и нянюшки, которые также все состояли под моей командой. Кормилиц для барских детей брали из крестьянок; но существовало у нас такое обыкновение, что, отпуская кормилицу домой по окончании срока кормления, господа в то же время, в награду… давали вольную ее дочери… Нянюшки же были из дворовых и за окончанием своего дела награждались только сравнительным почетом и покоем, по усмотрению господ… Я мало их (господских детей. – Л. Б.) ласкала и целовала, но много