Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль - Мария Тортика (Лобанова)

Ответ на оскорбительные подозрения был, как обычно, спокойным по форме, но чувствуется, какого огромного труда стоила эта показная уравновешенность. Полпред писал: «Что касается совместительских для коммунистов, этот вопрос меня в порядке партийной дисциплины интересовал с самого моего приезда. Для этой цели было дано задание ячейке проверить, насколько соблюдаются партийные директивы… Так как в апреле (1924 г. – Авт.) стало известно, что, сколько бы должностей ни имел коммунист в Лондоне, он не должен получать свыше 60 ф. ст.,[749] то начиная с 1 июня, о чем свидетельствует протокол советской делегации 30 мая, я отказался от 30 ф. ст., которые получал дополнительно в качестве торгпреда. С этого момента я перестал получать какое бы то ни было жалованье из торгпредства, а представительских из торгпредства я вообще никогда не получал».[750]

Надо сказать, что сам Раковский, и его как личность трудно за это винить, ибо действовал он в пределах того официального лицемерия, которое было внутренне присуще всей советской системе, публично солидаризовался с выводами комиссии Ройзенмана, хотя отлично знал их подлинную цену. 22 мая 1925 г. он писал Красину о своем одобрении деятельности комиссии ЦКК, открывшей «очень много больных сторон, которые ускользали и еще долго могли ускользать от глаз Внешторга и от глаз Лондонского торгпредства».[751]

27 мая состоялось собрание работников торгпредства, которым руководил Раковский. Разгромное сообщение Ройзенмана о результатах ревизии АРКОСа не получило со стороны Раковского ни слова возражения.[752] Более того, на собрании партячейки советских учреждений в Лондоне 29 мая, также одобрившем доклад Ройзенмана, Раковский выступил в прениях с полным согласием с итогами ревизии.[753]

Но иной характер носили личные раздумья, даже те из них, которые он излагал в своеобразном документе, до которого в 20-х годах додумалась высшая советская иерархия, – личном дневнике, страницы которого заранее предназначались для ознакомления с ними «хозяина» и его приспешников. 18 мая Раковский записал: «Тов. Красин очень сгущает краски по поводу ревизии т. Ройзенмана. Это следствие того, что он не получил еще подробного доклада об этой ревизии, таким образом, имел только освещение лиц, лично заинтересованных в извращении истины. Понятно, что создание торгового аппарата – дело трудное и что всякие изменения и чистки должны проводиться с осторожностью».[754]

1 июля 1925 г. состоялось заседание руководителей Наркомвнешторга с участием Ройзенмана. Здесь было принято иезуитское решение снять с работы в АРКОСе большую группу ответственных сотрудников «в строго секретном порядке под видом их отправки в СССР, причем указанные работники до прибытия в СССР не должны знать об их увольнении».[755] Судьба тех несчастных, которых таким преступным образом завлекали на родину, становилась ясной, если обратить внимание на протокол следующего заседания в НКВТ, на котором в связи с «изъятием» ряда лиц из торгпредства в Германии было решено просить заместителя председателя ОГПУ Г. Г. Ягоду срочно предоставить материал,[756] и на то, что в заседании 16 июля по вопросу о личном составе советского торгпредства в Великобритании и АРКОСе лично участвовал Ягода…[757] Действительно, по возвращении в СССР ряд сотрудников АРКОСа был арестован.[758]

Вскоре после этого заместитель Раковского по торгпредству Ф. Я. Рабинович по решению Политбюро был отозван в Москву, а в августе 1925 г. торгпредом в Лондоне был назначен член коллегии Наркомвнешторга М. И. Хлоплянкин,[759] который незадолго перед этим писал Раковскому явно по указанию ОГПУ: «Прошу обратить особое внимание на порядок и форму откомандирования лиц в СССР. Считая абсолютно нежелательным оставление в Англии лиц, занимавших в наших органах ответственные должности и подлежащих увольнению, мы вызываем их одного за другим в Москву, имея в виду в дальнейшем из СССР их не выпускать. В этом деле Вы обязаны оказать нам всемерную помощь, проявив в нужных случаях соответствующую изобретательность».[760] В комментариях это письмо не нуждается. Рабинович же был существенно понижен, он стал, и то лишь на непродолжительное время, директором АРКОСа.[761] Следует обратить внимание и на то, что эти перемещения существенно сузили сферу деятельности Х. Г. Раковского, так как он прекратил и формально исполнять функции торгпреда.

Чекистско-бюрократические игры вели к развалу хозяйственной деятельности советского торгпредства в Лондоне. В связи с увольнением Рабиновича и назначением Хлоплянкина Раковский с глубокой обеспокоенностью писал заместителю наркома внешней торговли М. И. Фрумкину 15 июля 1925 г.: «В АРКОСе будут совершенно новые люди… В торговое представительство приедет тов. Хлоплянкин, который даже не знает по-английски. Между тем мы находимся в периоде интенсивной работы, проведения заказов и т. д., не говоря уже о политической обстановке, которая также требует известной осторожности. Мое письмо имеет в виду то, чтобы тов. Рабинович после приезда тов. Хлоплянкина остался здесь известное время… не только для того, чтобы в этот трудный период здесь был бы человек, который облегчил бы все трудности переходного момента. Я с ним об этом разговаривал. Он… готов не за страх, а за совесть работать, пока Хлоплянкин войдет хорошо в курс дела».[762] Фрумкин поддержал это ходатайство.[763] Однако вскоре Рабинович был отправлен в Москву. О его судьбе мы уже знаем.

На втором году работы Х. Г. Раковского в Лондоне Великобритания стала меньшим центром активности советской дипломатии, нежели в предыдущие месяцы. Когда 12 октября 1925 г. Г. В. Чичерин мотивировал целесообразность перевода Христиана Георгиевича в Париж, он писал из Берлина Литвинову, Сталину и другим деятелям: «Кстати, в Лондоне нет у нас перспектив и нет у нас большого дела. Я не понимаю, ради чего хотят держать там Раковского».[764] Но, хотя Чичерин с полным основанием полагал, что Раковский предназначен для решения «больших дел», его многочисленные «малые дела» в британской столице продолжали оставаться весьма полезными для государственных интересов СССР, как их понимала большевистская элита.

Он усиленно занимался размещением в Англии советских заказов. Когда летом 1925 г. Раковский приехал в Москву, им в Наркоминделе и в ЦК ВКП(б) была высказана серьезная озабоченность тем, что советские органы халатно относятся к формированию программы заказов. Государственная монополия в области крупной промышленности, такая же монополия во внешней торговле, отсутствие конкуренции и существенной материальной заинтересованности, очевидно, воспринимались уже Раковским, умевшим выявлять коренные причинно-следственные связи, как трудно изживаемый (если изживаемый вообще) порок квазисоциалистической системы хозяйствования. Но действовать он мог пока лишь путем нажима на соответствующие партийные и хозяйственные органы.