Кругосветное путешествие юного парижанина - Луи Буссенар

Огромный англичанин с абордажной саблей в одной руке, с револьвером в другой только представлялся опасным противником. Но это впечатление было обманчивым, ибо от удара гамена он рухнул на спину, перевернулся и проехался носом по доскам палубы. Фрике цапнул револьвер англичанина, как кошка сосиску, встал в позицию и принялся выкрикивать:

— Как же так… зачем огорчать милых французов, которые, не торгуясь, оплатили фрахт за эту ореховую скорлупу… Ну, маленькие ягнятки мои, идите-ка сюда! Больно не будет! Будет весело!

Однако, что бы ни говорил Андре, до победы было еще далеко, пока приходилось говорить лишь о равенстве сил. К тому же не обошлось без ранений. Фрике, залитый кровью, словно рабочий боен в разгар труда, отделался царапиной. Пуля из ремингтона, задев мочку левого уха, вызвала обильное кровотечение, впрочем, не опасное.

Уста нападавших изрыгали площадные английские и немецкие ругательства, ибо они поначалу рассчитывали без труда справиться с французами, но достойный отпор сбил их с толку. Это были настоящие негодяи, отпетые мерзавцы, сообщники «морских разбойников».

Бернар боролся с рулевым. Выстрелы последнего, кое-как стрелявшего из револьвера, храбреца не остановили. Вообще, огнестрельное оружие слабо пригодно для сражений на судах малого тоннажа: бортовая и килевая качка мешают точности попадания.

— Чтоб тебя разорвало, треска тухлая! — прорычал Бернар, схватив мерзавца за горло.

Рулевой посинел и, высунув язык, осел мешком. Но тут один из заговорщиков пришел ему на выручку. Он схватил за ствол, как палицу, тяжелый карабин и занес над головой Бернара… Конец! Однако тут вмешался Барбантон. Если он не обладал морской походкой, то саблей владел мастерски. И рука у него была длинной… достаточно длинной.

Клинок сверкнул и со свистом разрубил руку бандита. Две кровавые струи, красные и пенящиеся, забили из культи, пульсируя в такт биению сердца. Приклад свалился на плечи Бернара, он вздрогнул, но не ослабил хватки.

— Молодец, жандарм! — воскликнул гамен.

Когда один из разбойников задел ножом плечо доктора, тот ударом топора пробил мерзавцу голову до самых глаз.

Андре и его противник в мертвой хватке, как два борца, катались по палубе. Из хриплых глоток вырывались глухие проклятия.

Жандарм и доктор, сделав свое дело, окинули взором происходящее и уяснили: ситуация не безнадежна.

— Ко мне! — воскликнул Фрике.

Отважный юный парижанин отчаянно отбивался сразу от двоих. Во время схватки он беспорядочно расстрелял все патроны, так и не попав из револьвера в того, в кого целился.

Безоружный гамен прыгал то вправо, то влево, однако, загнанный в угол, безрассудно кинулся вперед. Тут подоспели доктор и жандарм.

— Сдавайтесь! — громовым голосом провозгласил Барбантон, подкрепив приказ легким уколом в почку одного из разбойников.

Жандарм, человек добродушный и немного шутливый, вовсе не хотел убивать нападавшего, ведь главное — пресечь правонарушение и задержать виновных. Барбантон не отходил от этого правила и прибегал к оружию, лишь когда речь уже шла о законной самозащите: таковы правила.

Доктор не произнес ни слова, однако его топор поработал еще раз. Бандит, получивший страшный удар в правую часть головы, закачался и перевернулся, с болтающейся щекой, перерезанным ухом и жутко белеющими оскаленными зубами.

Человек, до которого дотронулся жандарм, обернулся, словно бык, ужаленный слепнем. Он, как и доктор, держал топор. Но в тот момент, когда негодяй развернулся на сто восемьдесят градусов, острый кончик сабли Барбантона уперся ему прямо в горло.

— Не двигаться! — вновь скомандовал Барбантон. — Вы мой пленник.

Тот отпрянул, но очутился в руках Фрике, который в два счета поднял его над палубой и перебросил через спину. Жандарм кинулся связывать пленника.

Андре, бледный, полузадохнувшийся и едва пришедший в себя, поднялся и издал долгий победный клич, а его противник со всаженным по рукоятку ножом между четвертым и пятым ребром испускал дух.

Бернар уложил мощным ударом кулака своего антагониста, на три четверти придушенного, и отправил его за борт проводить время в обществе акул, чьи серебристые тела сверкали в кильватерной струе.

Противники доктора и Андре разделили ту же судьбу.

Раненые же нуждались в срочной медицинской помощи. Прекрасный медик, внезапно превратившийся в солдата, был более чем доволен обратному превращению в знахаря-чудотворца. Андре, совершенно пришедший в себя, взялся помогать доктору. А тот, не теряя ни минуты, вытащил из сумки необходимый инструментарий и приступил к своим обязанностям.

Времени терять было уже нельзя: один из пациентов, мертвенно-бледный, истекавший кровью, залитый потом, с прерывистым дыханием, мог умереть от слабости. Его спустили в межпалубное помещение и укрыли там одеялами.

Настал черед следующего. Его рана ужаснула даже доктора.

— Черт, какой удар… — пробормотал он, по всей видимости успев забыть, что это было делом его рук.

Андре не мог не улыбнуться.

— Черт!.. Черт!.. Фрактура[409] черепа… — продолжал монолог хирург. — Серьезное кровоизлияние из ушной полости, перманентная контрактура[410] лица. Этот человек пропал. Если бы не было чертовой фрактуры, наложил бы штук двенадцать швов и сделал ему презентабельную харю.

Двенадцать швов!.. Доктор произнес это с удовольствием. Судя по размерам раны, наложенные швы располагались бы на двух сантиметрах с небольшими промежутками.

— Паршивая фрактура! Ничего не поделаешь… черт побери! Ничего не поделаешь! Ладно, отнесем-ка детину в лазарет. И будь что будет. В конце концов, он сам виноват.

Барбантон, величественный, как сама власть, допрашивал пленного, совсем как военно-полевой суд.

Обвиняемый, по внешнему виду англичанин, возможно, понимал французский, но на все вопросы предпочитал молчать.

«Военно-полевой суд» невозмутимо продолжал работать, записывая в допросный лист, представлявший собой четвертушку бумаги, против каждого заданного вопроса слова: «Обвиняемый ничего не ответил».

Жандарм был абсолютно уверен в законности своих действий. Он никоим образом не боялся глупых обвинений, подобных тем, что были сформулированы против него судом в Кардуэле, за самовольный протокол по поводу «г-г-господ», собиравшихся полакомиться человечиной, ведь в этот раз преступление было совершено на французском судне, и Барбантон, председатель военно-полевого суда, его коллегия, судебный секретарь и стража в одном лице, обладал абсолютным правом действовать.