Лимонов - Эммануэль Каррер

И еще одна цитата, которая мне очень нравится: «Я из тех людей, которые нигде не пропадут. Я это много раз проверял. Ко мне люди идут, и я к ним. Само собой получается».

Один из тех, с кем он прекрасно находит общий язык, – некто Паша Рыбкин. Десять из своих тридцати лет этот великан с бритым черепом провел на зоне и, как он сам цветисто объясняет, «живя среди преступлений, словно в лесу среди деревьев». Это не мешает ему быть человеком веселого нрава, смирным, истово верующим христианином с уклоном в восточный аскетизм. И зимой и летом, даже когда температура в камере опускается ниже нуля, Паша ходит в майке и хлопчатобумажных штанах; кроме того, он не ест мяса, вместо чая пьет кипяток и делает умопомрачительную гимнастику по системе йогов. Мало кто знает, но в России огромное количество людей – из разных слоев общества – занимаются йогой: она там гораздо популярнее, чем в Калифорнии. Паша довольно быстро понял, что «Эдуард Вениаминович» – человек незаурядный. «Таких людей, как вы, больше нет, во всяком случае, я не встречал», – объявил он и стал учить Эдуарда медитировать.

Те, кто никогда этим не занимался, не представляют, насколько это на самом деле просто: научиться можно за пять минут. Садишься в позу лотоса, держишь спину как можно прямее, вытягивая и напрягая позвоночник от копчика до затылка, закрываешь глаза и сосредотачиваешь все внимание на дыхании. Вдох, выдох. И все. Главная сложность заключается именно в простоте процедуры. Поэтому начинающие обычно слишком стараются, пытаясь изгнать мысли. Однако быстро замечают, что вообще их изгнать не получится: мысли продолжают свой бег по кругу, но постепенно ты начинаешь обращать на них все меньше внимания. Дыхание заметно ускоряется. Идея состоит в том, чтобы следить за ним, не пытаясь изменить его ритм, и это тоже очень сложно, почти невозможно, но с опытом начинает чуть-чуть получаться, и это «чуть-чуть» – просто великолепно. Проявляется горизонт покоя. Если же, по какой-то причине, мозг продолжает лихорадить, то и это не страшно: ты наблюдаешь за его тревожной пульсацией, различаешь зоны беспокойства, всплески судорожной активности и, глядя на них стороны, как бы отдаляешься и выходишь из-под их власти. Лично я медитирую уже много лет. Говорить об этом не люблю, потому что меня раздражают рассуждения на тему new age, философии дзен и прочих модных сюжетов, но сама медитация так эффективна, так благотворна, что я никак не могу понять, почему этим еще не занялись все поголовно. Один из друзей недавно в моем присутствии прошелся на счет кинорежиссера Дэвида Линча, сказав, что у того полностью поехала крыша, поскольку он не может говорить ни о чем, кроме медитации, и намерен убедить правительство включить ее в программу начальной школы. Тогда я промолчал, но для меня очевидно, что крыша едет у моего приятеля, а Дэвид Линч – в полном порядке.

С того дня, как добрый и мудрый бандит Паша Рыбкин научил его этому трюку, Эдуард, со свойственным ему прагматизмом, сообразил, что это очень полезно, и отвел сеансам медитации почетное место в своем жестком графике. Сначала он сидел, закрыв глаза, в позе лотоса, на своей шконке, однако, немного освоившись, понял, что этим, незаметно для окружающих, можно заниматься где угодно и необязательно в этой позе, вконец опошленной рекламщиками, которые суют ее всюду – идет ли речь о минеральной воде или о страховых полисах. В милицейском фургоне, в черном воронке, в любой металлической клетке, которых немало на пути зэка от камеры до кабинета следователя; среди собачьего лая, удушающего запаха мочи и утренней ругани конвоя он учится прятаться внутри себя и достигать горизонта покоя, чтобы стать недосягаемым ни для кого. Если есть человек, которого мне трудно представить за таким занятием, так это именно Эдуард, но я уверен, что продемонстрировать в тюрьме столь выдающееся умение владеть собой ему удалось главным образом с помощью медитации. Полагаю также, что встреча с Золотаревым и необычный опыт потустороннего общения, полученный Эдуардом на Алтае после смерти проводника, подготовили его к тому, чтобы принять этот подарок, и я почти готов утверждать, что он был послан ему именно Золотаревым – оттуда, где тот сейчас находится.

3

Вечером 23 октября 2002 года его сокамерники смотрели по телевизору детектив. Такие фильмы они обожали, хотя Эдуард много раз пытался их убедить, что это кино для них оскорбительно: менты изображены в них героями, преступники – настоящими чудовищами, а все знают, что это не так. Но тщетно: от телевизора их было не оттащить. И вдруг фильм прерывается, и под драматическую музыку диктор объявляет, что в Москве актеры и полный публики зал одного из театров только что были взяты в заложники чеченскими боевиками. Зэкам на это наплевать, реальная жизнь интересует их меньше, чем дурацкие фильмы, и они уже готовы выключить телевизор, но Эдуард возражает и смотрит один новостной выпуск за другим, стараясь не упустить ни малейшей подробности из того, что произойдет в ближайшие пятьдесят семь часов вплоть до газовой атаки, предпринятой ранним утром 26-го против восьмисот человек, находившихся в театре, – и террористов, и заложников.

Ясно, что эта история вызывает у него повышенный интерес потому, что его самого обвиняют в терроризме, его собственный процесс не за горами и что паранойя, захлестнувшая страну после теракта на Дубровке, его ситуацию только усугубит. Но также и потому, что на фоне горы трупов, оставшихся после операции спецслужб с применением отравляющих газов, преступления его соседей по нарам выглядят детскими шалостями. Впоследствии он часто будет прибегать к этому сравнению: преступления, совершенные в состоянии аффекта или под воздействием алкоголя, за которые совершившие их будут расплачиваться всю жизнь, и преступления государства, за которые выдают награды. Но больше всего в его записях, сделанных в дни трагедии на Дубровке, поражает то, что он, основываясь лишь на данных теленовостей, приходит к тем же выводам, что и женщина, с которой он не был знаком, а если бы и был, то она ему, скорее всего, не понравилась бы. Речь идет об Анне Политковской, наблюдавшей за происходящим с гораздо более близкого расстояния. Как и она, он с самого начала опасается, что развязка будет кровавой. А когда этот момент наступил, он, в своей камере в саратовской тюрьме, догадывается, как и Анна, что официальные лица лгут, что жертв гораздо больше, чем объявлено, и что спасать людей никто даже не пытался. Когда все было кончено, Путин, сопровождая свои слова мужественным движением подбородка, объявляет: «Столкнувшись с террористической угрозой, мы пойдем на любые жертвы, но не позволим им сделать свое черное дело, пусть и не надеются!» И в этот самый момент и Эдуард, и Анна вспоминают о настойчивых слухах, согласно которым жуткие теракты 1999-го совершили не чеченцы, а ФСБ – с ведома президента, – и в один голос называют его «фашистом». Насколько я знаю, это единственный раз, когда Эдуард вложил в это слово негативный смысл.