Пятое время года - Ксения Михайловна Велембовская

на большой настенный календарь с глянцевой картинкой зеленого леса и живописного озера и красными цифрами жарких майских праздников. Канувших в Лету. Вместе с «летом».

Господин Швырков, можно считать, тоже канул: за три длинные недели он неоднократно звонил Анжелке, но ни разу не передал квартирантке даже ни к чему не обязывающего привета. И это после всех его признаний и нежно-задумчивых взоров! Выходит, они и правда были следствием ситуативного мышления: подвернулась хорошенькая девчонка, так почему бы не поморочить ей голову в лесной тиши?

Нет, не подвернулась!!! Все его действия были обдуманными, не импульсивными. Он еще накануне скомандовал своему водителю «завтра к десяти подъезжай», затем весь вечер то исподволь, то в открытую уговаривал подышать свежим воздухом. Нарочно пригласил Сережку — чтобы Анжелка не путалась под ногами. Нарочно долго разговаривал с водителем о погоде — чтобы «молодежь» убежала подальше. Но суть даже не в этом! В тот день, когда деловой человек так спешил в ресторан на встречу с немцем, он поджидал у подъезда вовсе не Анжелку. Зачем, спрашивается, ему нужна была Анжелка? Во-первых, он не настолько глуп, чтобы тащить на важную деловую встречу полностью неуправляемую дочь, которая могла лишь дискредитировать его в глазах немца. Во-вторых, какая из Анжелки переводчица? Она же ни бельмеса не знает по-английски! И в-третьих, у Швырковой есть мобильник, так что при желании найти ее — пара пустяков! Кстати, по мобильнику он мог поговорить с ней и тем зимним вечером, когда процедил в телефон: «Передай Анжеле, пусть позвонит, совсем пропала». Помнится, вернувшаяся из театра крошка тоже удивилась, почему это отец не позвонил ей на мобильник…

Перелистнув страницу, тупая как пробка, она со злостью захлопнула учебник. Жестокий Казанова! Его нет, а он здесь! Улыбается из каждого угла, преследует блестящим взглядом. За что такие мученья? Хлопает дверь — он! Телефонный звонок — он! Загудит лифт — он приехал! Мало того, снится каждую ночь, и приходится с упоением целоваться с ним на гигантских размеров кровати, застланной серо-голубым прохладным шелком. В загадочной комнате, не имеющей стен. Какие-то цветы источают там тонкий, поэтический аромат. Проснуться — все равно что умереть! Хочется удержать серо-голубой сон как можно дольше. Потом весь день ходишь, как больная, не в силах избавиться от чувственных видений, не можешь думать ни о чем и ни о ком другом, не можешь заниматься. А между тем надвигается сессия. Кошмар!

Перспектива завалить сессию, опозориться перед преподавателями, однокурсниками, папой, Бабверой, Инусей, испортить себе жизнь из-за какого-то сумасбродного женатого господина с двумя детьми — Анжелкиного отца, мужа толстой тетки! — показалась настолько реальной и настолько унизительной, что давно бродившая в голове мысль о переезде к Жеке моментально обрела конкретику: в субботу! В субботу, прямо с утра, к Жеке! В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!

Охваченная страстной надеждой под руководством реалистки-тетеньки быстро восстановить спасительное чувство ироничного отношения к действительности и к себе самой, она потянулась за телефонной трубкой, чтобы обрадовать Жеку прямо сейчас, и вздрогнула: трубка зазвонила сама.

— Это ты? — Я. — Татьяна? — Да. — Ты меня еще помнишь? — Да. — Я в Москве, недалеко, в переулке, где церковь, знаешь? — Да. — Короче, я жду тебя. Придешь? Ну что ты молчишь? Придешь? — Да.

Холодный дождь и не думал прекращаться, и, с головой накрывшись курткой, чтобы волосы не завились в смешные овечьи колечки, она понеслась между домами, мимо стройки на пустыре, вниз по переулку, перепрыгивая через студеные лужи. Вылетела из-за угла и среди пестрого множества иномарок на маленькой площади мгновенно нашла глазами серебристый «мерс».

Сегодня он сам сидел за рулем. Только какой-то на себя не похожий. Машинально, будто целовал престарелую родственницу, коснулся губами мокрой щеки запрыгнувшей в машину, задыхающейся от волнения девчонки и даже не заметил ее разочарования, не понял, что она ждет совсем иного поцелуя. Подобного тем, что снились. Снова навалившись грудью на руль, он скосил щелочки глаз под тяжелыми веками:

— Короче, где это ты все гуляешь? Я звоню, звоню, а ты трубку не берешь. Анжела уж, небось, думает, чего это отец раззвонился?.. Так с кем гуляешь? С этим, что ли, со старшим братом Анжелиного пацана? А, Татьяна?

Получалось, он тоже думал о ней, звонил и, кажется, даже ревновал, однако его тон был таким неприятным, нагловато-вялым, что, обиженная до злости, она не захотела ничего отвечать. Упрямо смотрела в лобовое стекло, на медленно работающие «дворники» и на то возникающий, то исчезающий в дожде подъезд соседнего дома.

— Так как насчет банкира? Или ты меня обманула?

— С какой целью?

— Да вы, девчонки, любите мужикам голову дурить. Набивать себе цену.

— Или вы сейчас же извинитесь, или я ухожу! — Возмущенная таким невероятным хамством, она дернула за ручку двери, но дверь не открылась. — Зачем вы это сделали?

— Чтоб не ушла.

Откинувшись на спинку сиденья, он подложил руки под голову и прикрыл глаза. Складывалось такое впечатление, что заторможенный до неузнаваемости господин Швырков либо абсолютно пьян, либо наглотался наркотиков. Небритое чингисхановское лицо внушало невольный страх. Наверное, глупый и необоснованный, но, с другой стороны, разве не страшно оказаться запертой, как в клетке, наедине с непредсказуемым, пьяным мужчиной? По большому счету, мало знакомым. По сути своей пролетарием. А папа говорит, что от пролетариев никогда не знаешь, чего ожидать.

К настойчивому аромату парфюма, теперь вызывавшему головокружение совсем иного рода, примешивался еще какой-то сладковато-тошнотворный запах. Но не алкогольный.

Справа, за мокрым стеклом, сгущалась тьма. Дождь отрезал клетку от всего остального мира. Кричать и звать на помощь было бесполезно: даже если кто-то и пройдет мимо, вряд ли он захочет спасать «девицу», запертую в «мерсе».

Что-то зашуршало, и сладкий запах стал еще отчетливее. Нервно-паралитический газ!

О чудо чудное! — перед глазами возникли белые лилии: атласные края изящно выгнутых лепестков, испуганно дрожащие пушистенькие тычинки, плотные зеленые бутоны. Устало улыбающийся мужчина с модной небритостью на лице подсунул букет под самый нос.

— Ой, спасибо!

— Вот тебе еще мобильник, а то прям как Штирлиц, звоню и молчу, когда Анжела трубку берет. Там, в пакете, еще кое-что, потом посмотришь.

— Нет-нет-нет! Я не возьму!

Не слушая никаких возражений, он положил на колени яркий красно-черный пакет и уже в который раз тяжело откинулся на подголовник.

— Объясните мне, пожалуйста, что с вами сегодня?

Он не ответил. Он зевнул! Сладко-сладко зевнул в большой кулак.

— Извини… Ни черта не соображаю, так спать хочу! В принципе, две ночи не спал. Все летаю. Через два часа опять лечу.