Призраки и пулеметы (сборник) - Вячеслав Бакулин

Об этих сомнениях, всю ночь терзавших меня, я и поведал моему другу, когда он спустился в столовую, чтобы отдать должное завтраку.

– Мой дорогой друг! – воскликнул он, едва я поделился с ним своими опасениями, – Если идея заменить что-то так претит вам, отчего бы нам не сыграть с лондонцами шутки, от которой никому не будет дурного? Мы скажем всем, что вы – механический человек. Бедный мальчик, спасая которого от неминуемой смерти, отец заменил весь остов! Что самое существо ваше – порождение науки. А ваша молодость и невиданная сила сыграют нам на руку!

– Но как? – усомнился я, и мой друг тотчас вскочил из-за стола, намереваясь действием разрушить стену моего сомнения.

12 мая

Вновь возвращаюсь я к моим запискам, которыми пренебрегал в течение нескольких последних дней потому, что и дни и ночи мои были посвящены занятиям с моим другом Джонатаном. Сперва, увидев, как он, ловкий словно ящерица, ползет вверх по стене замка, цепляясь механической рукой за едва различимые выступы и неровности, я засомневался в том, что затея наша удастся, но уже к вечеру, благодаря счастливой моей природе, я уже довольно скоро и сносно преодолел расстояние до окон собственных покоев. А на вторые сутки добирался до верхних, отчего сестры льнули к окнам и со смехом пытались дотянуться до меня. Дни протекали в трудах и занятиях, друг мой был мною доволен, и оттого некое странное чувство, которое я мог бы назвать истинным счастьем, переполняло меня, схожего в те дни со стрелой, выпущенной из лука в верную и близкую цель.

С упоением добивался я большей четкости движений, заставляя мое провинциальное органическое тело копировать лондонские повадки моего друга, жадно впитывая его чистую и правильную речь, втайне ожидая его похвалы. И он не скупился на выражения восхищения моими успехами.

И вот наконец настал день, в мечтах о котором так долго черпал я силы во время своего добровольного заточения. Вещи мои и сестер были уложены. Окна дорожной кареты забраны решетками, чтобы сестры не помешали нашему путешествию. Признаться, я предполагал, что мы отправимся по морю и потому, своевременно отослав нужные письма, договорился о местах на прекрасном судне «Святая Мария». И единственным, что бросало легкую тень на мою радость, была досада, что мне так и не придется до самого Лондона испытать самому чудесную паровую карету моего друга.

20 мая

Я полагал, что к 14 мая мы взойдем на борт «Святой Марии» и к вечеру будем в море. Однако судьба, а точнее – непоколебимая воля моего товарища распорядилась по-иному. Потому что при первой же перемене лошадей Джонатан объявил, что намерен показать мне преимущества своей паровой кареты перед моей дорожной. И для того нанятые им слуги в считаные часы возвели внутри его чудо-повозки перегородку и забрали решетками ту пару окон, что оказалась за нею. Там должны были поместиться сестры. Меня же мой друг усадил рядом с собой, увлеченный идеей научить меня управлять своим сокровищем.

– Вы только представьте, – восклицал он, стараясь перекричать шум и грохот экипажа, – каков конфуз будет, если вы, мой друг, появитесь в лондонском свете, не умея управлять простой паровой каретой. «Провинциал», «лошадник»… Поверьте мне, эти жеманные модницы мгновенно наградят вас каким-нибудь обидным прозвищем. И мой долг, как друга, не допустить этого.

Карета рванула вперед так резко, что я покачнулся и едва удержался от падения. Джонатан захохотал. Горячий пар зашипел, вырываясь клубом в прозрачный воздух. И я понял, что жизнь моя меняется. Уже переменилась самым необратимым образом. И благодарить за это я должен моего нового друга Джонатана и милостивую судьбу, наконец решившую воздать мне за мое мучительное одиночество и верность семье.

Едва прикоснулся я к рычагам паровой кареты, едва ее полный надежд и чаяний грохочущий ритм проник в мое сердце, я уверился, что страдания мои позади и с затаенной радостью смотрел в будущее, распахивающееся передо мною.

Мы ехали долго. Но, увлеченный своими мечтами, я легко перенес все трудности пути. Сестры, возбужденные новыми впечатлениями, совершенно измучили моего друга Джонатана расспросами о лондонских модах и нравах, и, чрезвычайно удивленные тем, что их недуг, долгие годы бывший проклятьем нашей семьи, почитается достоинством в лондонском свете, жадно ловили каждое слово. В грезах они уже примеряли на себя туалеты лондонских модниц и вели разговоры в лучших «алых» салонах, где джентльмен не стал бы сопротивляться тому, что юная и прекрасная леди хороших кровей пожелает попробовать на вкус то, что в других, менее развитых странах принято держать в себе.

Джонатан щедро питал их надежды своими рассказами и поощрял воцарившееся в нашем маленьком обществе восторженное нетерпение, прогуливаясь с сестрами по палубе парома, который перевозил нас и так полюбившееся мне паровое чудо на желанный берег туманного Альбиона. Вопреки моим предостережениям, Джонатан не только позволил моим сестрам выходить из кареты в дороге и из каюты, что предоставили им на пароме. Он всячески с ними любезничал со свойственной ему беспечной насмешливостью, особенно с Луминицей, которая, к огромному моему удивлению, словно бы расцвела под лучами его внимания и казалась покладистой и спокойной.

Я был рад такой перемене, хотя и удивлен, что мой товарищ выказывает столько внимания одной из моих сестер в то время, как в Лондоне его ожидает невеста. С того вечера, когда он обмолвился о ней, имя Мины ни разу больше не упоминалось им в разговорах, но, однажды явившись, ее призрак будто преследовал меня, когда я замечал тень печали в глазах моего веселого и дерзкого английского друга. Однажды я, набравшись смелости, спросил о ней при сестрах, чем заслужил удивленный и злой взгляд Луминицы. Но Джонатан не ответил мне, виртуозно переменив тему, и я, владеющий английским языком не так хорошо, как мой друг, не сумел добиться от него более ничего. Он оставался по-прежнему насмешлив и не по-английски легкомыслен в словах и жестах. Мне не оставалось иного, как смириться с тем, что у такого джентльмена, как Джон Харкер, могут быть свои тайны.

Однако этот краткий разговор, по всей видимости, запал в голову Луминицы. Она еще раз или два пыталась завести речь о Мине, но добилась лишь того, что Джонатан стал уделять больше внимания Флорике. И Луминица, оскорбленная таким отношением, подчеркнуто перестала обращать внимание на моего друга. Зная характер сестры, я ожидал, что она выразит свое негодование более громко, и внутренне терзался ожиданием некрасивой и недостойной сцены. Но Луминица сдерживала себя, изредка бросая взгляд то на искривленные в насмешливой улыбке губы Джонатана, то – с опаской – на затянутую в перчатку неживую руку.