Дипломатическая быль. Записки посла во Франции - Юрий Дубинин

— Здравствуйте, господин посол. Видите, мы здесь готовимся.

— Здравствуйте. Спасибо, но где мне найти кого-нибудь из помощников министра?

Сотрудник поясняет и спешит к своим журналистам. Я отправляюсь к заместителю директора кабинета министра иностранных дел Д. Жерару. Мое появление для него неожиданность.

— Но ведь вас ждет министр, — недоуменно говорит Д. Жерар.

— Знаю. Но не могу быть у него сейчас. Зашел к вам, чтобы предупредить об этом. Если вас интересует документ из Москвы, я могу отдать вам его.

Помощник проявляет интерес к документу. Пробежал обращение ГКЧП. Говорит:

— Мы этот текст не только получили еще утром из посольства в Москве, но и прочли в уже вышедшем номере газеты «Монд». Могли бы вы что-нибудь добавить к этому?

— Положение в Москве отвратительное, и так же чувствую себя я.

Д. Жерар пробует уговорить меня все-таки зайти к министру. Я отказываюсь, но говорю, что готов по внутреннему телефону объяснить лично Р. Дюма мотивы моего решения. Д. Жерар соединяет нас. Еще раз повторяю министру свою позицию, которую изложил министру в телефонном разговоре из посольства. Добавляю, что положение осложнено присутствием журналистов. Это неожиданность для меня. Разъяснять им действия ГКЧП не считаю возможным, стало быть, невозможна и моя встреча в данный момент с министром.

Р. Дюма говорит, что пробовал связаться по телефону с Бессмертных, но ничего не вышло. А контакт иметь хотелось бы. Что с ним?

— У меня нет сведений о министре. Просьбу о желательности контакта, разумеется, передам.

— Состоится ли в Москве гуманитарный форум в рамках Общеевропейского совещания?

— Через пару часов в Париж прилетает заместитель министра иностранных дел В. Ф. Петровский. Он занимается форумом и все расскажет.

— Может быть, несколько слов о перспективах, — просит министр.

— Трудно быть конкретным, но убежден, что демократия восторжествует и мы пойдем дальше курсом преобразваний. Убежден в этом твердо, потому что знаю настроения народа.

Я покидаю Кэ д’Орсе, отмежевавшись, таким образом, от тех, кто давал мне указания из Москвы. Эта позиция должна была быть ясна и для моих французских собеседников.

В посольство обратились французские журналисты. И у нас были люди — их было немного, — готовые, скорее по инерции дисциплинированных исполнителей, повторить в Париже разъяснения, которые доносились из Москвы по нашему телевидению, разъяснения «официальные». Таким энтузиастам я советовал не делать этого. Прорвался на экран французского телевещания лишь один сотрудник торгпредства, промямливший что-то в защиту ГКЧП. Объективности ради, надо сказать, что ни о каких инициативах противоположного характера, то есть о желании выступить с публичным протестом против того, что было сделано в Москве, со стороны кого бы то ни было из находившихся в те дни в Париже советских работников — не только дипломатов, но и журналистов — мне неизвестно. Да, к тому же, в те дни все были вольны делать, что им хотелось.

Но вернемся к событиям 19 августа. В конце второй половины дня приходит еще одно указание, на этот раз прямо требующее передать послание президенту. Я по-прежнему ухожу от постановки вопроса о встрече с Ф. Миттераном. Из Елисейского дворца нам сообщают, что генеральный секретарь Елисейского дворца Ю. Ведрин готов принять меня на 2–3 минуты. Достаточный сигнал, что интереса к разговору нет. Меня это тоже устраивает. Встреча назначена на 19.00. А в 18.45, т. е. за четверть часа до этой встречи, а стало быть, и не дожидаясь ее, Елисейский дворец распространил заявление с изложением официальной позиции, занятой в Париже в отношении событий в Москве. В заявлении дословно говорится следующее:

«Франция придает особое значение тому, чтобы жизнь и свобода М. Горбачева и Б. Ельцина были гарантированы новыми руководителями Москвы. О них будут судить во Франции по их действиям, в частности их отношению к этим двум политическим деятелям».

Заметьте, это официальная позиция, сформулированная теперь не от имени министра иностранных дел, а от имени президента, то есть от имени Франции. И назван документ не сообщением для печати, не коммюнике, а для пущей важности заявлением, декларацией. Позиция ясная — признание того, что переворот свершился. «Новых руководителей Москвы» не отвергают как таковых. Речь идет лишь о своеобразных критериях (разумеется, немаловажных, но разве в этом суть дела?), на основании которых имеется в виду судить об их действиях.

Заметьте и другое. Машина, в которой я с первым секретарем посольства А. Шульгиным направляюсь в Елисейский дворец с бумагой из Москвы, не содержавшей, кстати, ничего путного, убедительного или нового для Парижа (это хорошо известно), эта машина только выезжает из ворот посольства, когда заявление Елисейского дворца уже распространяется по миру.

Я обращаю на это внимание в связи с тем, что через несколько дней в Москве найдутся бойкие перья, которые бросят мне обвинение, что я «подвел президента Франции», ввел его в заблуждение насчет того, что происходило в Москве. О, великий и всемогущий сверхпосол! — можно было бы воскликнуть при этом с тем, чтобы хотя бы в силу калибра действия присвоить себе дипломатический подвиг, пусть и спорного характера Но не выходит по фактам. Оставим на несколько минут нашу машину, движущуюся к воротам резиденции президента Франции на улице Фобур Сент Оноре, и обратимся к опубликованному в Париже документальному исследованию известного французского журналиста Бернара Леконта, где тщательно анализируется ход размышлений и действий французского президента 19 августа. Для точности я процитирую дословно:

«Что происходит в Елисейском дворце? В то утро, в 9 часов, президент зашел поприветствовать постоянного представителя агентства «Франс-пресс» вместе с Юбером Ведрином, который только накануне вернулся из Соединенных Штатов. Комментарий президента: уфф, «государственный переворот не пройдет»». В последующие часы его больше всего заботит одно: что же в самом деле могло случиться с Горбачевым. Ф. Миттеран пытался связаться с ним по телефону в его резиденции в Форосе, но получить связь с Крымом из Парижа — это нечто невероятное. В промежутках между рабочей встречей с премьер-министром Эдит Крессон и несколькими телефонными разговорами с историком Жаном Элленштейном и академиком Элен Каррер д’Анкос (Элен Каррер д’Анкос звонила ему несколько раз из Биаррица, советуя поддержать Ельцина) Франсуа Миттеран переговорил по телефону в ‘обеденное время с Джорджем Бушем, Гельмутом Колем, Джоном Мейджером и с полдюжиной европейских руководителей. Он тщательно проанализировал ситуацию. Наедине с собой, как всегда в моменты кризиса. Глава государства уже давно убежден, что армия представляет единственную альтернативу в Советском Союзе. Об этом он часто говорил в доверительных беседах. На него произвели огромное впечатление признания, которые как-то сделал ему Горбачев и, которые потом обошли Париж: «В тот день, когда будет объявлено о германском объединении, вы прочтете сообщение длиной в пару строк, что мое кресло занято кем-нибудь из маршалов». Присутствие в тени Геннадия Янаева маршала Дмитрия Язова утверждает президента в этом отправном пункте его анализа.