Дипломатическая быль. Записки посла во Франции - Юрий Дубинин

14 июня состоялась встреча Ф. Миттерана с Дж. Бушем в Париже. Из Елисейского дворца нам сообщили, что французский президент подчеркнул в беседе: следует положить конец философскому спору, что первично — курица или яйцо, — и не дожидаться осуществления реформ, а уже сейчас оказать президенту Советского Союза необходимую помощь в их успешном проведении. Эго было французским ответом на тезис Дж. Буша — сначала реформы, затем помощь. Встреча в Рамбуйе вновь показала, что французский президент готов пойти дальше и решительней в поддержке политики преобразований в Советском Союзе, чем его американский коллега.

А затем были трагические августовские дни. Сказанное до этого призвано ввести читателя в те настроения во французских правящих кругах, превыше всего настроения самого Ф. Миттерана, которые определили их позицию по отношению к этим событиям. Эго важно, потому что именно это, а не второстепенные преходящие обстоятельства лежали в основе поведения Ф. Миттерана в августовские дни, и прежде всего в решающий день 19 августа.

Этот день, 19 августа 1991 года, был моим первым рабочим днем после отпуска. Только накануне мы с женой приехали на машине из Марселя, куда приплыли на теплоходе «Белоруссия». Утро началось с тревожного звонка дежурного по посольству дипломата, сообщившего о событиях в Москве. Включаем радио, телевизор. Информация отрывочная, но все более драматическая. ГКЧП, чрезвычайное положение, первые кадры с танками на улицах. Эго не где-то, а у нас, в столице! Нарастает беспокойство за страну, за ее будущее, за близких там, в Союзе, в Москве. Реакция общественного мнения Франции, Запада формируется быстро. Встревоженная, осуждающая.

Спешу в посольство. По дороге слышу в машине первый официальный отклик Франции. Краткое сообщение, которое передается со ссылкой на Р. Дюма «Смещение М. Горбачева, — говорится в сообщении, — если его окончательный характер подтвердится, — это значительное событие…» Нечто нейтральное? Нет, больше чем нейтральное — холодно бесстрастный текст.

В первые часы по линии МИДа из Москвы не поступает ничего. Потом приходит циркулярное указание, подписанное первым заместителем министра, в котором всем загранучреждениям предписывается руководствоваться документами ГКЧП. Эти документы мы получаем отдельной телеграммой, подписанной начальником общего секретариата Это обычный для мидовской практики порядок направления директивных установок центра Стало быть, Министерство иностранных дел функционирует нормально. Но у меня уже достаточно впечатлений из французских средств массовой информации, чтобы относиться к тому, что исходит из Москвы, с нарастающей настороженностью. С телеграммами знакомлю только трех политических советников. Некоторое время спустя новая телеграмма за подписью первого заместителя министра с указанием срочно передать руководству Франции текст обращения ГКЧП к руководителям иностранных государств.

В нормальных условиях естественно стремление любого посла исполнить такое задание на максимально высоком уровне. В тот день, несмотря на отпускной период, все французское руководство в Париже, так что выбор для запроса о встречах может быть самым широким. Но у меня уже достаточно сомнений насчет того, что следует искать аудиенции высоко — у премьер-министра, а тем более у президента Какой ответ, например, давать на вполне уместный вопрос: «Что с президентом СССР? Действительно болен? Как относится к событиям он сам, его окружение? И что вообще происходит в Москве?»

В то же время репортажи французского телевидения усиливают впечатление трагичности московской ситуации. Нет, ни о какой инициативе о встрече на высоком уровне не должно быть и речи. Я останавливаюсь на варианте формального исполнения поручения через Министерство иностранных дел. Связываемся с кабинетом министра Мне назначает свидание сам министр на 16.00. Но чем дальше уходят стрелки часов, тем больше у меня сомнения в том, чтобы вообще встречаться в этих условиях с министром иностранных дел. Да, у посольства есть указание из МИДа. У посольства тексты документов для передачи, но уже к полудню мне ясно, что я не в состоянии, не могу, не должен защищать ни содержание этих документов, ни то, что происходит в Москве. Зачем же тогда встреча с министром иностранных дел? Более того, быстро утвердившаяся в средствах массовой информации Франции оценка московских событий начинает все больше подтверждаться. В этих условиях правильно было бы найти способ отмежеваться от действий ГКЧП. Решаю позвонить министру. Зачем? Чтобы отказаться от встречи. Р. Дюма на проводе. Интересуется, как дела.

— Ужасно, — отвечаю. Далее благодарю министра за готовность принять меня, но заявляю, что не вижу необходимости в назначенном свидании, и прошу отменить его.

Р. Дюма спрашивает, в чем дело.

Я поясняю, что у меня указание из Москвы передать французскому руководству обращение ГКЧП, но я не в состоянии разъяснять этот документ, и поэтому беседа с министром теряет всякий смысл. Добавляю, что, если министра интересует сам документ, я могу передать его на Кэ д’Орсе.

Думаю, не надо быть профессиональным дипломатом, чтобы понять значение такого рода действий с моей стороны. Встреча с министром иностранных дел всегда событие в деятельности посла, и, если он от такой встречи, к тому же назначенной, уходит, это означает, что он не хочет защищать то, что ему поручено сообщить центром. Иными словами, демонстрирует свое несогласие с полученной директивой.

В разговоре наступает пауза, после которой Р. Дюма, проявляя настойчивость, говорит, что он все-таки хотел бы видеть меня. Это неожиданность уже для меня. Отказать в просьбе министра в таких обстоятельствах становится и нетактичным, и неразумным. Во-первых, потому что свою политическую позицию я ему уже изложил и он не мог не понять ее. Другой у меня не будет и у него в кабинете. Во-вторых, это фактически уже его инициатива, его пожелание поговорить со мной, и уходить от этого было бы некорректно. Я даю согласие. Отправляюсь на Кэ д’Орсе. Где-то в конце Елисейских полей, через которые пролегает путь от посольства до французского МИД, в машину звонит жена. Она почти всегда у радио или телевизора. Говорит, что о моей встрече с министром сообщено по радио. Не успел повесить трубку — звонок помощника Павла Котова. Он спешит предупредить меня о том же. Вот тебе и сюрприз. Я просил встречу отменить вообще. Согласился на нее в порядке учтивости в отношении министра. А французский МИД стремится придать ей публичный характер. По принятым во Франции правилам, далеко не о каждой встрече посла с министром иностранных дел вообще сообщается средствам массовой информации, тем более заранее. Заблаговременное объявление означает и другое: более чем вероятное присутствие журналистов около кабинета министра Но если я решил, что не хочу и не буду защищать обращение ГКЧП в закрытой беседе с министром, то тем более я считал недопустимым для себя делать это перед журналистами, перед Францией, перед всем миром. Эти мысли стучат тревожными ударами в моем сознании. Но машина уже перемахнула через Сену. Вот и парадная лестница Кэ д’Орсе. Навстречу бежит привратник. Заведенная техника несет меня туда, куда я идти не хочу, куда идти не надо. Привратник приглашает меня присесть на минутку на диван, чтобы, как обычно объявить Р. Дюма о моем приходе. Я вижу, как в этот момент через зал спешат телерепортеры в соседнюю комнату, явно накапливаясь для встречи со мной после беседы с министром. Эго последний сигнал. Приходит окончательное решение: этому не быть! Я встаю и ухожу от кабинета министра Навстречу улыбающийся заместитель начальника пресс-службы министерства: