Вторжение - Станислав Гагарин

…В момент падения мелькнула мысль, что сейчас он ощутит внушительный удар. Ведь катер гнали две турбины, в каждой по десять тысяч лошадей, и скоростишка у него дай Бог, приличная скорость.

Никто не пробовал выбрасываться на дорогу из машины, идущей под восемьдесят в час? Правда, вода помягче, нежели дорожный асфальт, но особо подушистой, перинной подстилающей поверхностью ее не назовешь. Но удара о нее как раз и не было.

Продолжая держать глаза открытыми, Станислав Гагарин коснулся ногами моря, и в этот момент оказался в прозрачном коконе, некоей бочке князя Гвидона. Стеклянный кокон напомнил ему тот, в котором оказался вдруг Олег Кружилин, герой романа «Мясной Бор», в самом начале атаки через лед реки Волхов. Бочка-кокон мгновенно погрузилась и стремительно понеслась под водой, явно набирая, как он успел заметить, глубину. Это успокоило писателя, да и в момент прыжка страха не было. Пришли вдруг на память латинские слова, несколько окрашенные иронией, обращенной в собственный адрес.

— Дульце ет докорум эст про патриа мори, — сказал себе Станислав Гагарин. — Сладостно и почетно умереть за Отечество… Но где же товарищ Сталин?

Он попробовал повернуться, чтобы посмотреть: не следует ли за ним его спутник. Но сделать подобное сочинителю не удалось. Стеклянный, или из чего он еще изготовлен, кокон был заполнен некоей вязкой, но прозрачной массой, которая сковывала любые движения, не позволяла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Его будто спеленали, хотя пока писатель оставался неподвижен, никакого стеснения в членах не испытывал.

— Успокойтесь, — возник в сознании голос Иосифа Виссарионовича, — я здесь, вместе с вами…

— Но почему вас не вижу? — обеспокоенно спросил Станислав. — Где вы? И скоро ли кончится эта канитель?

— Уже кончилась, — усмешливо произнес Отец всех времен и народов. — Мы прибыли… А пребываю я в вас самом, молодой человек. Уж извините, что воспользовался писателем как средством транспортировки, был некое время вторым вашим Я, если хотите супер-Эго, понимаешь…

«Сдается мне, что товарищ Сталин давно уже сидит в моем существе, — весело подумал писатель. — И потому, естественно, перемещается всюду со мною… И я даже советуюсь с ним, теперь уже по-настоящему мудрым, могущественным посланцем галактических сил Добра».

— Не переоцените возможности товарища Сталина, — отозвался вождь и мелко закашлял. — И поздравляю вас с прибытием!

Тут Станислав Гагарин ощутил, что движение кокона прекратилось, стеклянные стенки исчезли, под ногами возникло нечто твердое. Он попробовал ногой на прочность, движения ничем не стеснялись, но вокруг клубился светлый туман, точнее, находилась во взвешенном состоянии некая взвесь, вроде мороси, или как называют подобное состояние атмосферы на Дальнем Востоке — бус.

Впереди и левее возникло вдруг желтое пятно, будто там вспыхнул прожектор. Еще несколько мгновений — и бус исчез. Станислав Гагарин почувствовал: он стоит в огромном, но пустом зале, сводов которого не в состоянии рассмотреть, так высоки они и невидимы из-за бокового источника света, направленного прямо в глаза.

Он уверенно поднял ногу и сделал первый шаг, направляясь к прожектору, или Бог его знает чему, светившему из Неизвестности.

— Ему здесь неуютно, — услыхал он голос Иосифа Виссарионовича, обращенный к третьему лицу, явно присутствующему рядом.

Пространство стремительно сжалось, и Станислав Гагарин очутился вдруг в каюте баржи номер двадцать три, на которой работал некогда шкипером в Калининградском рыбном порту, когда его со вселенским позором выгнали из преподавателей юридического института. Именно в этой каюте написал он в блокноте рассказ «Шкипер», определивший для него путь в литературу.

Рассказ потом напечатал Олег Попцов в «Сельской молодежи», но дело не в этом…

— Почему именно сюда? — спросил Станислав.

— Отсюда начался основной отсчет вашей судьбы, — пояснил голос Сталина. — Такие, понимаешь, пироги… О чем вы хотели спросить нас, молодой человек?

— Разве вы не один сейчас, товарищ Сталин? — схитрил, прикинулся несоображающим писатель.

— Вас слышат Зодчие Мира, — просто, без пафоса сообщил Иосиф Виссарионович.

«Какая честь!» — стараясь удержать иронический скепсис в приличных рамках, мысленно воскликнул Станислав Гагарин.

Вслух же сказал:

— Нельзя ли сменить интерьер? Да, с этой каютой связаны определенные воспоминания, именно в ней писал я рассказ «Шкипер», в котором мой герой восклицает: «И где их только делают, эти кирпичи для меня?!» Вот и мне хотелось бы спросить вас об этом… Почему судьба ровным счетом ничего не преподносит писателю Станиславу Гагарину без борьбы? Кто постоянно сует мне палки в колеса? Почему у Станислава Гагарина столько врагов, хотя и ничего, кроме добра, от него не видели люди? Как случается, что я и мои действия, всегда направленные к общему благу, неугодны тем, от кого так или иначе зависит мой успех, в котором опять-таки столь мало личного… Вы олицетворяете Добро, не так ли? Я пытаюсь творить Добро, но именно в этом занятии мне постоянно мешают. Кто в этом повинен?

— Они вас слышат, Зодчие Мира, — услышал писатель голос Отца народов. — Если позволите, буду говорить от их имени…

— А нельзя ли вам показаться, товарищ Сталин? — попросил писатель. — Не привык говорить с бесплотным духом… Да и обстановку сменить невредно. Обрыдла мне эта каюта, еще в те годы обрыдла.

Станислав еще не договорил фразу, как почувствовал в руках металлический холод, цепко охватил поручень детской коляски. Стены каюты раздвинулись, ярко осветило улицу солнце.

«Это же улица Офицерская в Кенигсберге, — сообразил Станислав Гагарин. — Здесь, в двадцатом доме, жил я с детьми и Верой! Гриша Красногор приютил, благодетель…»

— Приятное воспоминание? — спросил вождь.

Он шел рядом с писателем, ласково улыбаясь маленькой девочке, лежавшей в коляске.

— Хорошая у вас дочь, — вздохнув, проговорил Сталин.

— Если б вы знали, какого внука она мне принесет лет через двадцать, — хвастливо сказал писатель.

— Знаю, — ответил Сталин, — видел его недавно… Отличный парень!

— А мой вопрос?

— Нигил сине кауза, — сказал Сталин. — Ничего не бывает без причин… Так переводятся эти слова со столь любимой вами латыни. Верно, вы несете людям только Добро. Но как вам лучше об этом сказать… Оно у вас напористое, понимаешь, в какой-то мере даже агрессивное. А сей оттенок настораживает людей. Они полагают, что вам это делание Добра для чего-то необходимо, будто некий личный интерес в этих стараниях имеется. Усекаете? Противятся люди вашему добру. Не всегда, увы, понимают его. Поэтому перестаньте быть добрым. Все и успокоятся, когда увидят: Станислав Гагарин отнюдь не лучше остальных.