Отрок - Евгений Красницкий

Сейчас над станом стояла тишина, костры слабо тлели, морозец ощутимо усилился, похоже, дело шло к утру. Что же, все-таки, его разбудило? Мишка еще раз окинул взглядом все пространство, открывающееся ему из лежачего положения и уже надумал сесть в санях, как уловил краем глаза какое-то движение. От ствола одного из деревьев отделилась белесая тень и пробежав несколько шагов в сторону дремлющего у костра часового, припала к снегу.

"Маскхалат, бесшумное движение, явное намерение снять часового. Привидение или чей-то спецназ пожаловал? Вижу только одного, но могут быть и другие, если, конечно, спецназ".

— Илья! — Позвал Мишка шепотом. — Илья, проснись.

— Да не сплю я. — Так же шепотом отозвался обозник. — Что случилось?

— В стане чужие, к страже подбирается кто-то.

— Не показалось?

— Нет, я его и сейчас вижу. До самострела моего, не поднимаясь, дотянуться можешь?

— Могу, может, шумнуть?

— А стрелу словить не боишься? Взводи самострел и незаметно подай мне.

— Как его лежа-то?

— Упри в сани, сам на бок повернись, чтобы колено вверх не торчало.

— Сейчас. — Илья деятельно заворочался, впрочем, почти бесшумно.

Тень продвинулась еще на несколько шагов. Щелчок взведенного самострела показался оглушительно громким, лазутчик припал к утоптанному снегу.

— Михайла, руку опусти.

Голос раздавался снизу, Илья каким-то образом умудрился вползти под сани. Мишка опустил руку и нащупал приклад.

— Лежа-то стрельнуть сможешь?

— Смогу, а ты приготовься опять зарядить, может быстро понадобится.

— Угу, сразу под сани суй, я тут приспособился.

Часовой приподнял голову, огляделся и снова подпер подбородок кулаком.

"Да уж, не видал ты, раздолбай, плакатов "Несение караульной службы — выполнение боевой задачи!", зарежут, ведь, как куренка".

— Михайла, ну, чего? — Донесся из-под саней сиплый шепот Ильи.

— Т-с-с…

Белесая фигура вскочила на ноги и метнулась к часовому. Мишка нажал на спуск, болт ударил лазутчика куда-то в район поясницы, тот в падении все же дотянулся до часового, но удар пришелся по ногам. Разгильдяй караульный вскинулся спросонья, свалился с чего-то, на чем сидел, и прямо в его уже открывшийся для крика рот, оттуда-то слева ударила стрела. Илья буквально вырвал самострел из опущенной мишкиной руки, и через пару секунд, показавшихся вечностью, из-под саней раздался вожделенный щелчок.

"Блин, всего два болта осталось, где же этот лучник? В Демкиной сумке еще десяток болтов, но не достать, шуметь нельзя, на звук выстрелить могут".

Мишка до боли в глазах всматривался, туда, откуда, по его представлению вылетела стрела. Вдруг, из темноты, пришло ощущение чужого враждебного взгляда, направленного прямо в лицо, а напряженный до предела слух уловил тихий скрип, такой, какой должен издавать натягиваемый лук. Мишка нажал на спуск и тут же какая-то сила вырвала самострел из рук и швырнула на снег рядом с санями. Илья, словно змея из норы высунулся из-под саней и втянул самострел в свое укрытие.

"Ну все, сейчас замочат! Лежу, как мишень, он меня видит, а я его нет".

Забыв о ране, он, насколько мог быстро, перевалился через край саней, плюхнулся на снег и чуть не взвыл от боли в ноге. Тут же ему в руки сунулся самострел.

— Сможешь из порченого-то?

— Один хрен — последний болт.

Из саней послышался сонный голос Афони:

— Мужики, вы чего?

— Лежи, Афоня, не шевелись!

— Чего случилось-то?

— Тихо, ты!

Где- то в стороне раздались крики: "Вон он, держи! А-а-а! Уходит!". Зычный голос Рябого: "Десяток, по коням!"

— Все, Афоня, можешь орать. — Разрешил Илья.

— Чего орать-то?

— А чего хочешь, то и ори. Михайла, тебя опять зацепило?

— Нет… нога! Уй, блин.

— Потерпи, парень, сейчас головню принесу — посветить.

Илья потрусил к костру и нарвался на окрик Луки, выросшего, словно из-под земли:

— Не шляться! Следы затопчешь. Складень, Софрон, быстро, пока не натоптали, разберитесь. Эй вы! Никому не вставать, хоть одна сука поднимется, пристрелю! Что, не понимаешь? Ну, на!

Щелкнула по кожаному наручню тетива, в темной массе полоняников раздался чей-то вскрик. Сразу же за ним взвился истеричный бабий вопль:

— Луня-а-а!!!

— И тебе непонятно? На!

Снова щелкнула тетива, крик оборвался.

— Девятый десяток! — Заорал в полный голос Лука. — Становись вокруг полона! На любое движение или шум стрелять немедля! Бабы, держать детей, мужики — баб. Чтобы тихо у меня!

"Блин, концлагерь какой-то! Но если толпа ударится в панику… Правильно все, жестоко, но правильно".

Илья, притащивший от костра горящую ветку, склонился над мишкиной ногой.

— Ну, показывай, что у тебя тут? Эх! Ты же присохшую повязку сорвал, кровь опять. Сейчас, потерпи, мы вот старую повязочку снимем. Травки лечебные у меня есть, их приложим. Смочить только надо. На-ка, пожуй, чтобы в кашу превратилось, только не глотай. Знаю, знаю, что горько, зато лечебно, потом медку дам хлебнуть. Разжевал? Давай, вот сюда, на тряпочку. Вот, сейчас перевяжем, кровь уймем, в сани тебя уложим…

"Он, ведь, так же, как Юлька разговаривает, только получается хуже. Или мне кажется, что хуже? Все равно, молодец, мужик".

— А меду, извини, брат, нету. — Развел руками Илья, закончив перевязку. — Вчера весь выпили. Ты снежку пожуй… погоди, вон Корней Агеич идет, у него, наверно, найдется, для внучка-то!

Дед подходил, сердито выговаривая понуро бредущему рядом, одному из недавно избранных десятников.

— … Я вам сколько раз говорил: на страже стоят, а не сидят и не лежат! Забыл уже? Какой ты десятник, если за своими людьми углядеть не можешь? Скажи спасибо, что убили, а то, ведь, ты своими руками обязан был бы его казни предать, за то, что проспал все! Помнишь, как Филату пришлось собственного зятя казнить, когда тот полочан проспал? Вот тебе мое слово, Аким, памятуя, что ты только третий день в десятниках, наказываю тебя мягко. Убиенного сам родителям отвезешь, и повинишься, что, мол, не уследил за парнем, и выслушаешь все, что они тебе скажут, безропотно. Долю получишь, как простой ратник, а не десятничью, а весь десяток — по половинной доле. И в последнюю очередь. Еще одна промашка и десятником тебе не быть!

— Я и не хотел, выбрали. — Пробубнил в ответ Аким.

— Ах так? — дед остановился и закрутил по сторонам головой. — Лука! Лука, где тебя носит?

— Здесь я, Корней Агеич!

— Тихону твоему давно пора десятником быть. Вернемся в Ратное, пусть этих охламонов под свою руку берет, Аким негодным оказался. А пока сам за ними присмотри.

— Присмотрю. Корней, там лазутчик… живой, оказывается, Михайла ему хребет перебил, ноги отнялись, но какое-то время еще поживет.

— Допросить! — Рявкнул дед, потом спохватился: — Погоди, Михайла? Он же раненый лежит!

— А больше у нас никто из самострелов не стреляет, его болт.

— Где он? — дед снова начал оглядываться.

— Так вон же, рядом! — Лука ткнул протянутой рукой в мишкину сторону. — Вон его сани, а чего это он на снегу лежит?

— Иди, Лука, я сам. Поднимай стан, накормим людей, скотину и, как раз, рассветет. Ехать надо. И построже там, хватит с нас приключений. Илья, что тут у вас?

— Корней Агеич, медку не найдется? — Илья был предельно вежлив, только что не кланялся. — А то Михайла травы для перевязки жевал, горько же.

— А запаренной травы у тебя, конечно, нет? — недовольно пробурчал дед.

— Вчера вся вышла, хотел с утра запарить, да вот ведь какие дела…

— Что тут у вас случилось-то?

— Михайла лазутчика заметил. Я-то в пол уха сплю, когда раненые… чувствую, он дышать по-другому стал, только хотел встать, посмотреть, а он шепчет: самострел давай. Ну и… это, я заряжал, он стрелял, а потом в нас. Он, от греха из саней вывалился, ну и рана открылась. Так как, насчет медку-то?

— Есть, есть, — дед похлопал по баклажке, привешенной к поясу — только давай его сначала на место переложим.

— Я сам, деда…

— Лежи уж… сам. Взяли! Вот так, на, хлебни, травы, и правда, горькие.

— Корней Агеич, дозволь и мне приложиться, кости все ноют, видать, снег пойдет.

— Вот только этого нам и не хватало. Приложись, чего уж там, вдвоем сегодня стреляли. Я Бурею скажу… эй-эй, меру-то знай! Чуть не все выхлебал, всем ты хорош, Илья, но в питие удержу не знаешь.

— Чего сказать-то мне хотел, Корней? — раздался сбоку неприятный хриплый голос.

Обозный старшина Бурей был не просто страшен, им можно было пугать не только детей, но даже и взрослых. Горбатый, руки висят ниже колен, надбровные дуги, как у питекантропа, носа почти нет, а брода растет от самых глаз. Ратнинские бабы на полном серьезе утверждали, что матушка прижила Бурея в лесу с лешим. Единственный из обозников, он имел серебряное кольцо ратника, причем заработал его за один раз. Обладая жуткой физической силой, однажды, когда к телегам с ранеными прорвались половцы, он оглоблей вынес из седел одиннадцать степняков, а из него самого потом вытащили четыре стрелы.