Черный Ангел - Джон Коннолли

Считалось, что на создание всего этого причудливого убранства пошли останки приблизительно сорока тысяч человек.

Я огляделся. Эйнджел и Луис осматривали пару стеклянных шкафчиков, в которых хранились черепа каких-то участников Гуситских войн. В двух-трех черепах виднелись маленькие отверстия от мушкетных пуль, в то время как другие зияли ранами, нанесенными тупым предметом. На одном из черепов острое лезвие клинка почти полностью срезало затылок.

Капля упала на мою рубашку, растекаясь пятном на ткани. Я посмотрел вверх и увидел мокрое пятно на потолке. «Наверное, крыша течет», — подумал я, но тут же почувствовал, как пот ручьем стекает по моему лицу и задерживается на губах. Я сообразил, что пар от моего дыхания больше не струится в воздухе, а сам я начинаю покрываться обильным потом. Но ни Эйнджела, ни Луиса это, казалось, вовсе не беспокоило. По правде говоря, Эйнджел, наоборот, застегнул молнию куртки до самого подбородка и слегка пританцовывал, чтобы согреть ноги, а руки упрятал в карманы.

Пот застилал мне глаза, затуманивая зрение. Я вытер пот со лба рукавом пальто, но это, казалось, только ухудшило дело. Соль ужалила слизистую оболочку глаз, я почувствовал, как у меня закружилась голова, и начал терять равновесие. Из страха задеть сигнализацию, о которой нас предупредили еще в дверях, я не стал ни к чему прислоняться. Вместо этого присел на корточки на полу и несколько раз глубоко вздохнул, но слегка закачался на пятках и, чтобы как-то удержать себя, вынужден был попытаться упереться пальцами в пол. Пальцы коснулись камня, прикрывавшего вход в склеп, и я тотчас почувствовал пронзительную боль, волной пробежавшую по коже. Я тонул в какой-то невыносимо горячей жидкости, все тело пылало огнем. Я сделал попытку открыть рот, чтобы произнести хоть слово, но жар ринулся заполнять открывшуюся пустоту, не давая звукам выходить изнутри. Я ослеп, онемел, принужден был молча выносить мои мучения. Я хотел умереть, но и этого не мог. Я оказался в западне, замурованным в жутком, темном месте. Меня охватило удушье, я не мог сделать ни вдоха, ни выдоха.

И все же я вынес все это.

Рука коснулась моего плеча, и Эйнджел заговорил со мной. Его прикосновение показалось мне невероятно холодным, от его дыхания веяло льдом. Но тут я осознал, что слышу, как где-то звучит другой голос, только он повторяет одни и те же слова на языке, который я не понимаю. Мне слышалось унылое повторение одних и тех же фраз, многократное и нескончаемое, с одной и той же интонацией, одними и теми же паузами, с одним и тем же ударением.

Это было какого-то рода заклинание, или молитва, или мольба, какое-то проявление потери рассудка, безумия. Я вспомнил животных в зоопарке, обезумевших оттого, что они лишены свободы, потерянных от никогда не изменяющейся среды обитания, безостановочно бродивших взад-вперед по своим клеткам, всегда на одной и той же скорости, всегда по одной и той же траектории, не меняя ритма.

Внезапно голос изменился. Стал спотыкаться на словах. Наконец остановился совсем. И вдруг я ощутил какое-то движение. Так слепой человек мог бы останавливаться, выставив вперед свою палку, и слушать приближение незнакомца.

И затем раздался вой, снова и снова, тон и сила звука все возрастали, пока все звуки не слились и не превратились в один повторяющийся вопль гнева и отчаяния. Звук этот рвал уши, кромсал нервы, поскольку взывал ко мне снова, и снова, и снова.

«Он знает, — подумал я. — Он знает».

«Он жив».

Эйнджел и Луис отвели меня назад в гостиницу. Я ослабел, и моя кожа горела.

Я попробовал лечь, но тошнота не проходила. Спустя некоторое время я зашел к ним в номер. Мы сели у окон и стали наблюдать за кладбищем и его строениями.

Что случилось там? — спросил Луис наконец.

— Я ни в чем не уверен.

Да уж, хватит, ты просто обязан объяснить все это, неважно, какой бы чертовщиной это ни отдавало. — Он рассердился и даже не пытался скрыть свой гнев. — У нас нет времени.

Тебе нет нужды напоминать мне о времени, — огрызнулся я.

Он смерил меня взглядом.

— Ну, что это было?

У меня не оставалось никакого выбора. Я обязан был объясниться.

Я подумал на мгновение, что чувствую что-то живое там, под камнем, закрывающим склеп. Это «живое» знало, что я почувствовал это. У меня было ощущение, что меня куда-то упрятали, что меня мучат удушье и нестерпимый жар. Все именно так. Никак иначе я объяснить не могу.

Я не знал, какая реакция последует от Луиса. «Вот мы и подошли к этому, — подумал я. — Все, вставшее между нами, прорывается наружу».

С тобой все в порядке? Ты сможешь вернуться туда? — спросил Луис.

Я надену что-нибудь полегче в следующий раз.

— Мне необходимо было спросить. — Луис отбивал пальцами легкую дробь по спинке стула в ритме, который только он мог слышать.

— Понимаю.

— Сдается мне, я становлюсь нетерпеливым. Хочу, чтобы это закончилось наконец. Не люблю, когда дело становится личным.

Он повернулся на стуле и посмотрел на меня.

— Они ведь прибудут, не так ли?

— Да, — ответил я. — И тогда ты сможешь делать с ними все, что захочешь. Я обещал тебе, что мы найдем их, и мы их нашли. Разве не этого ты хотел от меня?

И все же мои слова не слишком убедили Луиса. Его пальцы стучали по подоконнику, а пристальный взгляд, казалось, снова и снова притягивался к одинаковым шпилям часовни. Эйнджел сидел на стуле в темном углу, неподвижный и молчаливый, ожидая, когда все, разделявшее нас, будет названо. В наших отношениях произошли какие-то изменения, и я не знал, куда нас это заведет — к концу нашей дружбы или ее новому началу.

— Говори, — попросил я.

— Я обвинял тебя, — беззлобно сказал Луис. Он не посмотрел на меня, когда заговорил. — Обвинял тебя во всем, что случилось с Алисой. Нет, не с самого начала, ведь я-то знал, какую жизнь она вела. Я пытался приглядывать за ней и заставить других людей присматривать за ней, но все дело кончилось тем, что она пошла по той дорожке, которую сама выбрала. Все мы так делаем. Когда она исчезла, я вздохнул спокойно. Не так долго, но от этого не уйдешь, и мне стало стыдно. Потом мы нашли Гарсию, и этот жирный тип, Брайтуэлл, выскочил как черт из табакерки, и как-то сразу оказалось, что уже и не в Алисе все дело. Все упиралось в тебя, ты каким-то образом был втянут во все это, как ни крути. И я стал думать, что не Алиса причиной всему случившемуся, что, возможно, все случилось из-за тебя. Ты знаешь, сколько женщин зарабатывают на жизнь на улицах Нью-Йорка? Столько шлюх или наркоманок, выбирай любую, и женщин у этого старикашки Уинстона перебывало много. Так почему все-таки именно она? Выходило, что ты бросаешь тень на чьи-то жизни, и эта тень росла, росла и коснулась моей Алисы, хоть вы никогда и не встречались с ней, ты даже не знал о ее существовании. После всех таких мыслей мне какое-то время не хотелось даже смотреть на тебя. Нет, я не питал к тебе ненависти, потому что с твоей стороны все было невольно, но я не хотел быть около тебя. А потом она начала взывать ко мне.

Совсем стемнело, наступила ночь, и Луис отчетливо отражался в окне. Его лицо зависло в воздухе, и, может, из-за дефекта в стекле, которое дублировало его отражение, а может, еще почему-то, но в темнеющем воздухе за ним казалось подвешенным еще одно лицо, черты которого различить было невозможно.

— Я слышу ее ночью. Я думал сначала, что это кто-то в доме, но, когда я вышел из квартиры в коридор, чтобы проверить, я перестал слышать ее. Это было только внутри. Я слышу ее только тогда, когда никого вокруг нет. Это ее голос, только она не одна. Слышны какие-то другие голоса вместе с ее голосом, их так много, не передать. И они все называют разные имена. Она называет мое. Трудно понять ее, кто-то мешает ей звать меня. Сначала ему было наплевать, он думал, что никого она не волнует, но теперь он узнал больше. И он хочет, чтобы она не издавала звуков. Она мертва, но продолжает взывать ко мне, видно, не находит покоя. Она все время плачет, потому что боится. Они все боятся. Я вроде как понял, что, может быть, вовсе не случайно ты нашел Эйнджела и меня или мы нашли тебя. Я не понимаю всего, что происходит с тобой, но знаю одно: все происходит так, как тому следовало произойти, и мы все к этому как-то причастны. Все это таилось в тени, и никому из нас не уйти от этого. Твоей вины тут нет никакой. Я знаю это теперь. Ну, конечно, полно других женщин, которые могли оказаться на ее месте, но что тогда? Они исчезли бы, и их голоса окликали бы кого-то, но услышать их было бы некому, и никого не взволновало бы их исчезновение. Вот мы и услышали, и теперь мы здесь.

Наконец-то он снова повернулся ко мне, и женщина в ночи исчезла.

— Я хочу, чтобы она перестала кричать и плакать, — сказал он, и, глядя в его усталые глаза, я понял, как он постарел за это время. — Я хочу, чтобы они все прекратили кричать и плакать.

Той ночью Уолтер позвонил мне по сотовому. Я говорил с ним перед отъездом и рассказал ему все, что знал.