Жена Дроу - Ирина Баздырева

— Что скажете, госпожа Ника? - обратился к ней герцог.

— Этот вопрос вы должны задать моему мужу. Я же поступлю исходя из его решения. Если он согласиться, то я приму участие в состязании певцов. Если он не захочет принять ваше условие, то я вынуждена буду покинуть ваш двор.

— Руфус?

— Я поговорю с темным эльфом и если он согласиться на добровольное заключение в магическом кругу, которое лишит его на полдня сил так, что он станет совершенно беззащитным, так же и потому, что он вступит в круг безоружным, то вы ваша светлость, будете иметь удовольствие слышать пение, мистрис Ники .

Ника успокоилась. Дорган никогда не согласиться на подобное условие. Что бы ему остаться беззащитным и без своих клинков в Поверхностном мире людей? Такое было просто не мыслимо, и подобно тому, если бы она, Ника, вышла в лютый мороз в одной сорочке.

— Быть посему, - решил герцог, опуская ладонь на резной подлокотник трона. - Ступай, Руфус, и пока мы будем дожидаться тебя, пусть поют менестрели. Ничто не задержит честного соперничества сих мастеров пения. Вы, Джеромо Прекрасноголосый, и вы, госпожа, возвращайтесь на свое место и ждите нашего решения.

Ника и Джеромо поклонились, сошли со ступенек трона и заняли свои места под пристальными взглядами, сгорающих от любопытства, зрителей.

— Что произошло? - с тревогой, едва Ника присоединилась к друзьям, спросила Ивэ.

— Их напрягает Дорган, - тихо ответила Ника. - Они думают, что он помогает мне своей магией.

Ника нарочно не назвала Джеромо, чтобы не вызвать у Борга и Харальда гнева, зная, что, скорые на расправу, они наплюют на все приличия, чтобы тут же воздать по заслугам клеветнику.

— Готов заложить свой боевой топор и твой молот в придачу, что эту мысль всем внушает этот Джеромо, чтоб ему охрипнуть до конца своей паршивенькой жизни, - прогудел проницательный Борг, и не думая понижать своего голоса.

Ради того, что бы поддержать Нику, он снял кожаную куртку и шлем, смазав непослушно торчащие жесткие вихры жиром, заплел густую бороду в несколько косичек и надел парадный камзол. Повернувшись к своему зятю, не менее аккуратно одетому, ради такого случая, он стал решать, что сотворит с Джеромо за его лживые наветы на “девочку”. Харальд, чьи русые густые волосы были разобраны и расчесаны на прямой пробор и чисто выбрит — Ивэ не любила бороду, произвел неизгладимое впечатление как на дам, кидающие на него трепетные взгляды, так и на их кавалеров, что настороженно посматривали в его сторону. Одет он был в стеганный кафтан, трещавший на нем по швам и в облегающие гетры, чувствуя себя во всем этом крайне стесненным. Эта неугомонная парочка чуть не сорвала состязание. Слушая их планы на счет Джеромо, Нике стоило невероятных усилий, чтобы сдержать смех.

Стоящие же позади, Борга и Харальда, со вкусом и не в слишком приличных выражениях решающих ближайшую судьбу менестреля, сдерживаться и не думали. Молоденький трубадур, в это время исполнявший героическую балладу: нудную и довольно скучную, затравлено озирался, решив, что это его пение потешает публику. Он сбился, перепутал слова, чем действительно вызвал смех и, поняв, что провалился, от огорчения пустил “петуха”.

В сторону Ники, направился глашатай с мрачным выражением лица, явно для того, чтобы призвать нарушителей к порядку. Однако, Ивэ утихомирила своих мужчин быстрее, чем он подошел к ним со своим выговором, выслушав который, оба, сохраняя благопристойное выражение лица, запихали, не успевшего и пикнуть, глашатая в стоящую позади них толпу. Ника, покосилась на бледного, перепуганного Джеромо, слышавшего все от первого до последнего слова - тем ее чувство мести и было удовлетворено - и сосредоточилась на пении менестрелей.

Все выступающие, разодетые с пестротой, доходящей до вульгарности, изо всех сил, старались превзойти самих себя. Слушая их, Ника решила, что суть состязания заключалась в том, кто выше возьмет ноту, а по верному выражению Борга “переорет” друг друга, и в том кто окажется выносливее в исполнении длиннющих баллад.

Теперь-то, она понимала, почему Джеромо Прекрасноголосый, неизменно выходил победителем из подобных состязаний и из года в год сохранял славу непревзойденного певца и не могла не согласиться с тем, что он ее по праву заслуживал. Она слышала его пение на деревенской свадьбе. Оно не было натужно громким или визгливым, как у поющего сейчас, Дуга Серебряного, но полно сдерживаемой силы. Его голос имел богатый тембр и он легко мог модулировать его звучание, постепенно разворачивая его в полную силу. Песни его не были затянуты, а потому не утомляли.

Следующий выступающий пел слащавую любовную песенку, тягучим словно патока голосом и до того она была протяжна и длина, что завязла у всех на зубах. Сам исполнитель этого не замечал, слишком занятый самолюбованием. Все это утомляло, и казалось, что он никогда не закончит петь о истории несчастных влюбленных. А когда, менестрель, прослезившись, пропел об их трагической гибели, это скорее порадовало слушателей, чем огорчило, так как сулило скорый конец его пения. Ему вяло, из вежливости, похлопали.

Вышедший за ним менестрель “играл” своим голосом, выводя соловьиные рулады так, что от старания приподнимался на цыпочки, когда брал слишком высокую ноту. От его звонкоголосого голоса, звучавшего на грани визга, у Ники разболелась голова. Вообще, чем дальше она слушала певцов, избранных герцогом, как самых лучших, тем больше изумлялась. Их песни, как и хиты ее времени, не отличались глубиной и были довольно поверхностны. Если пелось о любви, то непременно слезливым и рыдающим голосом, а любовные переживания казались, по детски, наивными. Некоторые песни были до того пошлы и глупы, что Ника морщилась, но именно они забавляли публику. Если же исполнялась баллада, то она, непременно, была длина и занудна, особенно когда певец начинал громовым голосом перечислять подвиги героев и переходил на тоскливо, заунывное описание его гибели. Требовалось немало терпения, чтобы выслушать это занудство до конца.

Но герцог слушал, а его подданные, откровенно зевали и развлекали себя тихими разговорами. Ника тоже внимательно слушала, пытаясь понять, почему песни селян звучат и слушаются совсем по другому. Может виной тому вольный простор в котором они звучала, не стесненные стенами дворцов. А может быть, потому что селяне пели тогда, когда этого требовала душа, а не по повелению господина, за награду. Никаких взвизгиваний и подвываний, которыми менестрель пытался передать любовные страдания, у селян не было. Они пели просто и незамысловато. Они пели для себя, тогда как каждый из выступавших менестрелей, желал как можно дольше удержать внимание слушателей, не замечая, что чем дальше, тем больше они утомлялись и уже не отличали одну песню от другой.