Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений - Павел Нерлер

Книгу «О поэзии» (как и вообще все книги МАНДЕЛЬШТАМА) необходимо из библиотек изъять.

<…>[824]

Генеральная прокуратура СССР:

Наблюдательные дела О.Э. Мандельштама 1955–1956 гг. и 1987 г.

Этапы реабилитации

1

Реабилитация (от лат. rehabilitatio – восстановление) – понятие многостороннее, с множеством значений и коннотаций, например, медицинских. В СССР, однако, основным и до самого недавнего времени бесспорно доминирующим его значением было политическое, а именно: восстановление попранных репутации и прав граждан, репрессированных самим же советским государством. Этот сложный и многосторонний процесс начался уже весной 1953 года, чуть ли не назавтра после смерти Сталина.

Формально его инициаторами были Берия с Маленковым: первый усиленно настаивал на реабилитации тех, кого репрессировали другие[825] – по делам Еврейского антифашистского комитета и «кремлевских врачей», «мингрельской националистической группы»[826], а также руководителей артиллерийского управления и авиационной промышленности; второй – на июльском 1953 года пленуме ЦК КПСС впервые употребил термин «культ личности». Первой юридически оформленной акцией стала реабилитация пятидесяти четырех осужденных генералов и адмиралов Советской Армии – своего рода «реверанс» партии в сторону армии за деятельную поддержку и участие в смещении и ликвидации Берии.

Но массовый, хотя отнюдь и не систематический характер, реабилитация приняла только при Н.С. Хрущеве, личная власть которого постепенно утвердилась в начале 1954 года. Хрущев охотно использовал реабилитацию и как инструмент в борьбе за власть: та стремительность, с которой реабилитировали участников т.н. «ленинградского дела», совершенно неотрывна от его борьбы с Маленковым.[827]

Перевод реабилитации на рельсы массовости связан с установлением, начиная с 1 сентября 1953 года, судебного порядка пересмотра дел: Верховный Суд СССР получил право пересматривать по протесту Генпрокурора СССР решения коллегии ОГПУ, Особого совещания и двоек и троек, со временем был введен и упрощенный порядок. В 1954 году органы прокуратуры получили право затребовать из КГБ архивно-следственные дела.

Не меньшую роль играла и политическая воля партийного руководства: в мае 1954 года начала работу так называемая «Комиссия Поспелова» – Центральная комиссия по пересмотру дел осужденных за «контрреволюционные преступления», содержащихся в лагерях, колониях, тюрьмах и находящихся в ссылке на поселении. Ей было предоставлено право пересматривать дела на лиц, осужденных Особым совещанием при НКВД–МГБ или Коллегией ОГПУ. Аналогичные комиссии были созданы на местах, их наделили функциями пересмотра дел осужденных двойками и тройками НКВД.[828]

Сам механизм принятия решений о реабилитации был многоступенчатым:

Прокурорам, следственным работникам, военным юристам полагалось провести так называемую проверку дела, в ходе которой собиралась разнообразная информация о репрессированном, вызывались свидетели, запрашивались архивные справки. Особую роль при этом играли справки Центрального партийного архива, в которых отмечалась принадлежность репрессированного лица к той или иной оппозиции либо отсутствие таких данных.

Проводивший проверку работник составлял заключение. На основании этого документа Генеральный прокурор СССР, его заместители, Главный военный прокурор вносили (а могли этого и не делать) на Пленум, Коллегию по уголовным делам или Военную коллегию Верховного суда СССР протест по делу.[829]

Определение же выносил суд. И оно тоже совсем не обязательно было реабилитационным. Охотнее всего суд ограничивался переквалификацией предъявленных обвинением статей и, соответственно, изменением меры наказания и т. п. – все эти послабления реабилитацией еще не являлись.

23–25 июня 1955 года в Москве состоялось совещание руководящих прокурорских работников, в котором приняли участие около четырехсот работников аппарата Генпрокуратуры и прокуроров с мест, то есть тех, от кого зависело главное – реализация политики реабилитации.

Скорее всего, именно эти дни и это совещание имела в виду Надежда Яковлевна, когда писала:

Новая эпоха началась с того дня, когда мы шли с ней по улице – в церковный садик, куда я водила ее гулять, – и заметили на улице множество шпиков. Они торчали из всех подворотен, всюду и везде. «Это за нас, а не против нас, – сказала А.А., – вы не бойтесь – там что-то делается хорошее». Иначе говоря, это шло какое-то совещание, предварявшее знаменитый съезд.[830]

На совещании с докладом «О мерах по дальнейшему укреплению социалистической законности и усилению прокурорского надзора» выступил Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко. Он говорил сразу о двух крайностях в практике реабилитации – и недопустимой ее жесткости, и о недопустимой ее мягкости:

В ряде случаев решения об оставлении ранее вынесенных приговоров и постановлений в силе принимаются без необходимой проверки доводов жалобщиков, только на основании материалов дела, в то время как имеющиеся данные свидетельствуют о необходимости проверки материалов следствия. ‹…› В других случаях, наоборот, необоснованно ставится вопрос об отмене приговоров и решений по тем мотивам, что антисоветские действия, такие, например, как контрреволюционная агитация, имели якобы место без контрреволюционного умысла, хотя вывод об этом не вытекает из материалов дела. ‹…› В работе по пересмотру дел о контрреволюционных преступлениях мы должны исходить из того, что это не амнистия, не помилование преступников, а проверка дел с целью реабилитации лиц, невинно осужденных, или отказа в пересмотре дела в отношении преступников.[831]

Сдается всё же, что Анна Андреевна преувеличила оптимистичность происходящего (да и не оксюморон ли это – «шпики», которые «за нас»?).

2

Реабилитация 1956 года по делу 1938 года

Постепенно волны реабилитации, расходясь во все стороны, достигали берегов и литературы и искусства.

Первыми из репрессированных писателей, насколько можно судить, реабилитировали Михаила Кольцова и Исаака Бабеля – соответственно, 8 и 18 декабря 1954 года. А 26 ноября 1955 года реабилитировали, например, В.Э. Мейерхольда.[832]

Калибр этих имен был таков, что решения по ним принимались, судя по всему, в Кремле и на Старой площади, а не на улице Воровского: заслуга Союза писателей тут была минимальной, если вообще была – по-настоящему волна докатилась сюда только после откровений ХХ Съезда.